– Эта дама внизу… а в гостинице меня ждет мой слуга. Я вас прошу, дайте мне пару дней на размышления. Сейчас я ничего не соображаю.
Она произнесла с закрытыми глазами:
– Я вас недостойна.
Бросив на нее прощальный взгляд, он встал и ушел в другую комнату.
И там у него случилось озарение!
Одеваясь, он заметил на полах рубашки красные пятна. Чарльз было подумал, что порезался, но ничего не болело, и это только подтвердил беглый осмотр. Он ухватился за спинку стула и невольно посмотрел в сторону спальни… до него вдруг дошло то, о чем более опытный и менее возбужденный любовник догадался бы гораздо раньше.
Он лишил ее девственности.
В соседней комнате произошло какое-то движение. Он спешно одевался, словно оглоушенный, испытывая головокружение. Донесся звук воды, льющейся в рукомойник, лязгнула мыльница. Она не отдалась Варгенну. Это была ложь. Все ее поведение в Лайме, все ее мотивы базировались на лжи. Но с какой целью? Зачем? Зачем? Зачем?
Шантаж!
Чтобы держать его в кулаке!
Мерзкие суккубы, воплощения мужских страхов о женщинах-конспираторах, сосущих кровь из их жил, паразитирующих на их идеализме, мечтающих растопить их, как воск, чтобы слепить в соответствии с собственными дьявольскими фантазиями… в голове Чарльза закрутились все эти мысли, подкрепленные жуткими судебными показаниями Ла Ронсьера… и его охватил апокалиптический ужас.
Подмывание, судя по смолкшим деликатным звукам, закончилось. Тихий шелест он воспринял как знак того, что она снова легла в постель. Уже одетый, он глядел на огонь. Помешанная, дьяволица, опутала его своими сетями… но зачем?
Он обернулся на звук. Она появилась на пороге в своем старом платье цвета индиго, волосы с вызовом распущены, как в тот день, когда она смотрела на него, внезапно появившегося, стоя спиной к обрыву над самым морем. Она сразу прочитала все по его лицу и в очередной раз предупредила, пресекла готовое сорваться с его губ обвинение. Она повторила:
– Я вас недостойна.
И на этот раз он ей поверил.
– Варгенн? – шепотом спросил он.
– Когда я приехала к нему в Уэймут… и еще не подошла к гостинице… я увидела, как он оттуда вышел. С женщиной, чья профессия не оставляла сомнений. – Она не выдержала его пронзительного взгляда и отвела глаза. – Я спряталась в какой-то дверной проем. И когда они скрылись, я ушла.
– Но зачем надо было мне рассказывать…
Она резко шагнула к окну – и он осекся. Где хромота? Растянутая лодыжка? Поймав в его взгляде новые обвинения, она повернулась к нему спиной.
– Да, я вас обманула. Но больше я вас не побеспокою.
– Но почему я… зачем надо было…
Сплошные загадки.
Снова зарядил дождь. Она развернулась. Немигающий взгляд, все тот же вызов, но смягченный напоминанием о том, что он ею обладал. Дистанция прежняя, но не такая жесткая.
– Вы подарили мне веру в то, что в другом мире, в другом веке, в другой жизни я могла бы быть вашей женой. Вы дали мне силы жить дальше… здесь и сейчас. – Их разделяли каких-то три метра, а казалось, три мили. – В одном я вас не обманула. Я вас полюбила. По-моему, с первой минуты. Тут никакого обмана. А вводило вас в заблуждение мое одиночество. Мои обиды, моя ревность. Не знаю, не знаю. – Она снова отвернулась к окну, к идущему дождю. – Не просите меня объяснить мои поступки. Я не могу. Их невозможно объяснить.
Чарльз смотрел ей в спину. Если еще недавно его непреодолимо к ней влекло, то теперь так же непреодолимо отталкивало… и в обоих случаях виновата была она.
– Я не могу это принять. Мне нужны объяснения.
Она помотала головой.
– Пожалуйста, уходите. Я буду молиться о вашем счастье. И больше никогда вас не побеспокою.
Он не пошевелился. Через пару секунд она обернулась и явно опять прочитала в его глазах скрытую мысль. При этом оставаясь фаталистически спокойной.
– Я вам уже говорила. Я гораздо сильнее, чем может себе представить любой мужчина. Моя жизнь закончится, когда так решит природа.
Он выдержал ее взгляд, а затем взял в руки шляпу и трость.
– Вот моя награда. Я вам помогаю. Я всем рискую… а в результате узнаю, что был простаком в ваших фантазиях.
– Сегодня я впервые подумала о своем счастье. Мечтая о возможной встрече, я думала только о вашем. Но у вас со мной не может быть счастья. Вы не можете на мне жениться, мистер Смитсон.
Этот переход на официальные рельсы его глубоко задел. Он бросил на нее обиженный взгляд, но она уже успела отвернуться, словно ожидая такой реакции. Он невольно сделал шаг к ней.
– Как вы можете так со мной разговаривать?
Она промолчала.
– Я всего лишь пытаюсь понять…
– Я вас прошу. Оставьте меня!
Сара снова повернулась к нему лицом. Они производили впечатление двух сумасшедших. Чарльз, казалось, сейчас что-то скажет, бросится к ней, взорвется… но он круто развернулся и вышел вон.
48
Аморально верить в то, что человек не способен спонтанно принять как нечто органичное его ментальной и нравственной природе.
Да, верую, как верил тот,
Что с арфой Твой воспел устав,
Что нам дано, свой прах поправ,
Вдохнуть эфир Твоих высот.
Чарльз спустился в вестибюль с подчеркнуто официальным выражением лица. Миссис Эндикотт стояла в дверях офиса с уже открытым ртом. Но он, бросив вежливо-отрывистое «Спасибо, мэм», прошествовал мимо и вышел в ночь, прежде чем она успела задать вопрос или заметить отсутствующую пуговицу на сюртуке.
Он шел как слепой под проливным дождем, не замечая ни его, ни дороги, мечтая о кромешной тьме для человека-невидимки, о забытьи для обретения спокойствия. Сам того не сознавая, он оказался в морально распущенном квартале, описанном выше, полном света и жизни, как и большинство подобных мест: лавки и кабачки, люди, прячущиеся от дождя в дверных проемах. Он вышел на улочку, которая круто спускалась к реке Экс. Ступеньки по обе стороны от забитой канализационной канавы запачканы экскрементами. Зато тихо. В конце улочки обнаружилась церквушка из красного кирпича, и Чарльз неожиданно для себя почувствовал потребность уединиться в храме. Он толкнул калитку с такой низкой притолокой, что пришлось нагнуться. Для входа непосредственно в церковь надо было преодолеть несколько ступенек. На верхней площадке молодой приходской священник прикручивал фитиль последней лампы и сильно удивился столь позднему визиту.
– Мы уже закрываемся, сэр.
– Может, пустите меня на несколько минут помолиться?
Приходской священник прибавил света и внимательно присмотрелся к гостю. По всему видно, джентльмен.
– Мой дом напротив. Меня ждут. Тогда будьте добры запереть сами и принести мне ключи. – Чарльз согласно кивнул, и священник спустился к нему по ступенькам. – С епископом не поспоришь. Лично я считаю, что храм Господень должен быть всегда открыт. Но нельзя забывать про ящик для пожертвований. В такие времена мы живем.
И Чарльз остался один. Он слышал, как удалялись шаги приходского священника. Он запер изнутри старую калитку и поднялся по ступенькам. Внутри стоял запах краски. Единственная газовая лампа тускло освещала свежую позолоту, а массивные готические арки мрачноватого красно-бурого цвета напоминали о том, что церковь очень старая. Чарльз прошел по центральному проходу, сел в середине и через крестную перегородку обратил свой взор к распятию над алтарем. Потом опустился на колени и, соединив негнущиеся пальцы на деревянном пюпитре для молитвы, пробормотал «Отче наш».
После того как ритуальные слова прозвучали, его снова обступили тишина, мрак и пустота. Тогда он начал сочинять молитву, сообразную обстоятельствам: «Прости меня, Господи, за мой эгоизм. За то, что преступил Твои законы. Прости мне мое бесчестье, мое распутство, мое недовольство собой. Прости неверие в Твою мудрость и щедрость. Вразуми меня, Господи, в моих деяниях…» И тут – вот они, выверты нашего подсознания! – перед ним всплыло лицо Сары, заплаканное, мученическое, напоминающее «Мать скорбящую» Грюневальда, которую он видел в Кольмаре, или Кобленце, или Кельне… уже не вспомнить. Как это ни абсурдно, какое-то время он перебирал в памяти города на букву «К»… Наконец поднялся с колен и сел на скамью. Какая пустота вокруг, какое безмолвие. Он вперился в распятие, но вместо лика Христова видел лицо Сары. Попробовал вернуться к молитве – полная безнадега. Все равно она не будет услышана. Из глаз неожиданно брызнули слезы.
Все, за редким исключением, викторианские атеисты (эту воинствующую элиту возглавлял Чарльз Брэдлаф) и агностики испытывали глубокое чувство отверженности и утраченного дара. В кругу друзей таких же взглядов они могли посмеиваться над глупостями Церкви, ее сектантскими посланиями, ее роскошествующими епископами и интригующими канонами, ее прогульщиками-пасторами и бедствующими приходскими священниками, ее безнадежно устаревшей теологией и всем прочим, – но оставался Христос, страшная, не укладывающаяся в уме аномалия. Для них он не был тем, кем является для многих из нас сегодня: секуляризованной фигурой, человеком по имени Иисус из Назарета, обладавшим блестящим даром создавать метафоры, творить собственную мифологию и действовать сообразно своим убеждениям. Мир верил в его божественность, а потому отдельные неверующие особенно испытывали на себе его укоры. Между жестокостями нашего века и нашей виной мы воздвигли громадное министерство здравоохранения и социальной помощи – широкая благотворительность под государственным контролем. А викторианцы жили куда ближе к жестокой реальности; наиболее просвещенные и чувствительные считали себя персонально ответственными, и потому было гораздо труднее, особенно в тяжелые времена, отвергать этот всеобщий символ сострадания.