[126], обращающий души тем, что бичует их дешевой риторикой о вечном проклятии. Исключительно неприятный персонаж, решил Чарльз, и достаточно типичный по нынешним временам. Если пожелает завязать разговор, то получит полный отлуп.
Как часто бывает, когда человек исподтишка на кого-то поглядывает, Чарльза поймали с поличным и недвусмысленно враждебным взглядом дали понять, чтобы он не зарывался. Чарльз тут же уставился в окно, утешая себя тем, что персонаж, по крайней мере, так же, как и он, избегает общения.
Очень скоро убаюкивающий ритм движения погрузил Чарльза в сладкий сон. Лондон, конечно, большой город, но ей же понадобится работа. А у него есть время, возможности и воля. Пройдет неделя-другая, и она появится у него на пороге или, возможно, подбросит в почтовый ящик свой новый адрес. Колеса отстукивали: она-не-так-жестока, она-не-так-жестока, она-не-так-жестока… Поезд рассекал зелено-рыжую равнину в направлении Калломптона. Чарльз увидел церковь, не зная, где она находится, и вскоре снова закрыл глаза. Предыдущую ночь он почти не спал.
Какое-то время пассажир не обращал внимания на спящего. Но по мере того как подбородок опускался все ниже и ниже – Чарльз не зря принял меры предосторожности, сняв шляпу, – мужчина с бородой пророка стал пассажира откровенно разглядывать, понимая, что его любопытству ничто не угрожает.
Взгляд у мужчины был особенный: оценивающий, раздумчивый и более чем неодобрительный, как будто он знал, с кем имеет дело (вот так же и Чарльз видел его насквозь), и ни это знание, ни данная порода не вызывала у него никакого удовольствия. Сейчас, когда за ним не наблюдали, мужчина выглядел не столь холодным и авторитарным, но была в нем какая-то неприятная самоуверенность… или, во всяком случае, уверенность в своем праве судить окружающих: что можно от них взять, чего от них ожидать, как на них надавить.
Подобный беглый интерес вполне объясним. Дорога утомительная, почему бы себя не развлечь, подсмотрев за незнакомцем? Но этот взгляд был прямо-таки каннибалистским и не ограничился одной минуткой. Он вышел за пределы Тонтона, хотя и прервался ненадолго во время остановки в городке, когда Чарльза ненадолго разбудили голоса на платформе. Но стоило ему снова погрузиться в сон, как глаза пассажира повторно в него впились, точно пиявки.
Однажды и вы, столкнувшись с подобным взглядом в контексте нашего не столь замкнутого века, можете задуматься. Въедливый наблюдатель даже не станет дожидаться, пока вы заснете. В этом будет что-то неприятное, даже сексуально-извращенное… желание узнать о вас нечто такое, чего не должен знать посторонний. Мой опыт подсказывает мне, что существует только одна профессия, которая предполагает подобный взгляд, соединивший в себе любопытство и авторитарность, иронию и домогательство.
Как я могу тебя использовать?
Что мне с тобой делать?
Таким я всегда себе представлял взгляд всемогущего бога – если бы подобный абсурд оказался реальностью. Не тот «божественный взгляд», о каком мы часто думаем, а откровенно низменного и двусмысленного морального свойства (на что указывают теоретики nouveau roman[127]). Именно таким представляется мне взгляд бородача, направленный на Чарльза. И я не собираюсь делать вид, что этого не замечаю.
Вопрос же, который я себе задаю, глядя на спящего, отличается от двух вышеназванных. И что теперь мне с тобой делать, черт тебя дери? У меня уже мелькнула мысль поставить крест на будущем Чарльза, распрощаться с ним в этом поезде, идущем в Лондон. Однако условности викторианской прозы не оставляют права на открытый, неопределенный финал, да и я уже ратовал за то, что персонажам должна быть предоставлена свобода. Проблема моя проста. Желания Чарльза нам ясны? Более чем. Но вот желания героини не столь очевидны, и я даже толком не понимаю, где она сейчас находится. Если бы эти двое были реальными лицами, а не плодами моего воображения, дилемма решалась бы просто: один жаждущий битвы столкнулся бы с другим, а там уж кто победит. Обычно беллетристика делает вид, что подстраивается под реальность: писатель помещает конфликтующие желания на ринге, а затем описывает схватку… хотя на самом деле показывает нам договорной матч, позволяя тому, кому он благоволит, одержать победу. А мы оцениваем писателя с точки зрения мастерства, с каким он предопределяет схватку (то есть делает вид, что ничего не предопределено), и характера победителя, на чьей стороне он оказался: хороший или злой, трагический, смешной и так далее.
Но главный аргумент договорного матча – это показать читателю, каким автор видит окружающий мир, является ли писатель пессимистом или оптимистом, если на то пошло. Я делал вид, будто вернулся в 1867 год, но ведь это было добрых сто лет назад. И тут бесполезно демонстрировать оптимизм или пессимизм, ибо мы хорошо знаем, что с тех пор произошло.
Вот почему я продолжаю разглядывать Чарльза и не вижу никакой необходимости в том, чтобы устраивать договорняк. Это оставляет мне альтернативу: пускай схватка идет своим ходом, а я буду ее лишь фиксировать, либо я болею за обе стороны. Я смотрю на это несколько женственное, но не такое уж никчемное лицо. И по мере приближения к Лондону, кажется, я нахожу решение… сама дилемма фальшивая. Единственная для меня возможность не принимать участия в схватке – это показать обе версии. Но тут возникает проблема: я же не могу изложить две версии одновременно, а значит, вторая по счету будет выглядеть как окончательная и «реальная» – так уж велика тирания последней главы.
Итак, я достаю из кармана двубортного пальто бумажник и, положив флорин на ноготь большого пальца правой руки, подбрасываю его на пару футов и ловлю монету левой рукой.
Да будет так. И вдруг я понимаю, что Чарльз открыл глаза и смотрит на меня. В его глазах я читаю не просто неодобрение, он считает меня то ли шулером, то ли умственно отсталым. Я ему возвращаю свое неодобрение… а заодно флорин в кошелек. Он берет шляпу, стряхивает невидимую пылинку (считайте, меня) и водружает ее на голову.
Мы въезжаем под огромные чугунные стропила, поддерживающие крышу Паддингтонского вокзала, и поезд останавливается. Чарльз спускается на платформу, подзывает носильщика. Дав указания, оглядывается. Но бородач уже растворился в толпе.
56
Дай нам, Христос, хотя б на час
Увидеть близкие нам души.
Как там живут они без нас?
Незнанье все смутней и глуше.
Частная контора под патронажем аристократии и личным контролем самого мистера Поллаки. Связана как с британской, так и с иностранной детективной полицией.
ДЕЛИКАТНЫЕ И КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЕ ОБРАЩЕНИЯ РАССМАТРИВАЮТСЯ ПРИВАТНО И БЫСТРО В АНГЛИИ, НА КОНТИНЕНТЕ И В КОЛОНИЯХ. СОБИРАЕМ ИНФОРМАЦИЮ В ДЕЛАХ О РАЗВОДЕ И Т. Д.
Пройдет неделя-другая, и она появится у него на пороге… Пошла уже третья неделя, а она так и не появилась. И никаких вопросов к Чарльзу. Здесь и там, где только он ее ни искал.
Он нанял четырех детективов. Уж не знаю, находились ли они под личным контролем мистера Поллаки, но трудились в поте лица. А как иначе? Этой профессии было от роду одиннадцать лет, и она вызывала всеобщее презрение. В 1866 году считалось, что мужчина, зарезавший кого-то насмерть, совершил благое дело. «Если человек ведет себя как палач, – предупреждал «Панч», – пусть будет готов к последствиям».
Назначенцы Чарльза безуспешно обошли все агентства по найму гувернанток и педсоветы в церковных школах самых разных вероисповеданий. Он сам, наняв экипаж, часами бесплодно мотался по бедным лондонским кварталам, вглядываясь в каждое женское личико. Где-то здесь должна жить Сара: в Пекхаме, или Пентонвилле, или Патни. Он объехал десятки похожих районов с аккуратными недавно вымощенными дорогами и односемейными домами. Он помогал детективам проверять женские клерикальные агентства, которые росли как грибы. В них проявлялось общее враждебное отношение к Адаму, так как они вовсю сталкивались с мужскими предрассудками и являлись важными ростками будущего движения за эмансипацию. Этот опыт, пусть и бесполезный в плане поставленной задачи, не прошел даром для Чарльза. Постепенно он начал лучше понимать Сару – ее горечь из-за несправедливости общества предрассудков, которые при желании можно искоренить.
Однажды он проснулся в глубокой депрессии. Страшная перспектива ухода в проститутки, о чем она когда-то намекнула, показалась ему явью. Вечером в состоянии паники он отправился в некогда им посещенный Хеймаркет. Уж не знаю, какие мысли посещали извозчика, но он наверняка подумал о том, что имеет дело с на редкость разборчивым мужчиной. За пару часов они изъездили эти улочки вдоль и поперек. А остановились лишь однажды при виде рыжей проститутки под газовым фонарем. Но два коротких стука трости в верх пролетки заставили возницу продолжить путь.
Другие последствия выбранной им свободы не заставили себя долго ждать. На отправленное в конце концов письмо мистеру Фриману десять дней не было ответа. И тут – пугающий знак! – ему персонально вручили послание от его поверенных, которое ему пришлось подписать.
В отношении мисс Эрнестины Фриман
Сэр, мистер Эрнест Фриман, отец вышеупомянутой мисс Эрнестины Фриман, уполномочил нас просить вас явиться по этому адресу в 3 часа дня в ближайшую пятницу. Ваша неявка будет рассматриваться как подтверждение права нашего клиента к принятию дальнейших действий.
Обри и Багготт
С этим письмом Чарльз обратился к своим поверенным, занимавшимся семейными делами Смитсонов с восемнадцатого века. Монтегью-младший, напротив которого сейчас сидел наш смущенный грешник, был не намного старше его. Когда-то оба учились в Уинчестере, и, хотя они никогда не были близкими друзьями, их связывали теплые отношения.