/ Вперед, братва, за Кировым пойдем». В это время ей еще не исполнилось и тринадцати лет. Когда в марте следующего, 1935 года ее отца по чьему-то доносу арестовали и по ее квартире ходили офицеры в форме НКВД, делая обыск, эта девочка спокойно отправилась на военную игру, которую в то утро проводили в ее школе. Когда я спрашивала: «Как же ты могла бросить родителей в такой ситуации?» — она ответила как само собой разумеющееся: «У меня свои дела». Общественное надо было ставить выше личного, как это полагалось пионерам: в 1950-е годы объясняли, что пионерский салют именно это и означает.
В то же время она мечтала стать моряком, зная, что девочек на службу на кораблях не пускают. Эта ее мечта зародилась еще в 1932 году, когда ее отец уезжал в экспедиции на дальний Север, но окончательно укрепилась после того, как на экраны вышел фильм «Семеро смелых» (1936). Хочу привести отрывок из письма девочки об этой мечте, написанного самой близкой подруге 8 ноября 1936 года:
Если ты по прежнему любишь море и по прежнему тверда в своем намерении стать моряком, то ты меня поймешь. Да, только ты, и больше никто! Понимаешь, я была на корабле! На настоящем корабле, который несколько раз делал кругосветные плаванья. Было это так. ‹…› (Она подробно описывает осмотр корабля «Комсомолец». — Н. М.). Из нашего района было еще двое. И нам троим дали моряка, и мы осмотрели корабль. Знаешь, иногда говорят, что моряки грубые, пьяные скверные люди. Это все враки. Они самые дисциплинированные и вежливые. Нас везде очень хорошо встречали. Наперебой показывали свои помещения, шутили над нашим незнанием морских терминов. У них исключительно чисто. Во время осмотра мы успели подружиться с краснофлотцем, который нам все показывал. Его фамилия Иванов. ‹…› Мы опять окружили вахтенного командира. Я не удержалась и спросила, принимают ли во флот женщин. Он сказал, что не принимают, потому что не позволяют бытовые условия. Понимаешь? Тогда я сказала, что если переодеться в мальчика, то, пожалуй, можно пробраться. Он только засмеялся. Я сказала, что может годика через 4 что-нибудь переменится в этом отношении. Он, смеясь, сказал: «Ишь, как захотелось стать моряком! Года через 4, может, будет мировая революция. Тогда военного флота совсем не будет. Ну, ничего, не горюй!» А кругом все смеются. А когда собрались уходить, то жаль было обрывать беседу. Расстались мы друзьями. Подойдя к трапу, я оглянулась последний раз. Нева торжественно горела и переливалась огнями иллюминации. Чуть впереди гордо возвышался старик «Аврора». «Комсомолец» был залит огнями. Краснофлотцы ласково улыбались. Я сошла с корабля последняя. Меня так потрясло все это, что если бы это было год тому назад, то я, наверное, написала бы стихи. Но теперь, сколько я ни стараюсь, ничего не могу из себя выжать. Видно, прошло (наше) мое времечко! Лаурочка, я так счастлива, что плохо перевариваю это счастье. Мне кажется, что это все во сне. Ради одного этого стоило остаться в Ленинграде. Как жаль, что тебя не было со мной! Ведь ты одна поняла бы мою радость. Скорей бы нам с тобой встретиться!
Знаешь, я решила, что не стоит сейчас беспокоиться насчет того, что не примут во флот. Нам еще 4 года учиться, за это время еще многое переменится. Во всяком случае, я усиленно работаю над собой и хочу выработать из себя человека, годного для морской жизни. С начала этого учебного года я еще ни разу не плакала, потому что:
«Чайки в море плачут,
Но моряк не плачет никогда!»
После осмотра «Комсомольца» у меня очень большой подъем (настроения). Я даже не знаю, откуда у меня столько силы, столько желания работать. Мне кажется, что я сейчас могу заниматься ночи напролет. Нажму на алгебру, на языки! А ведь это самые необходимые науки в нашем деле. Подготовлюсь сейчас. А там видно будет. Не пустят по-хорошему, пройдем со скандалом! Ведь знаешь:
«Кто весел, тот смеется,
кто хочет, тот добьется,
кто ищет, тот всегда найдет!!!»
(из фильма «Дети капитана Гранта»).
Это теперь мой девиз. Под ним я намереваюсь пройти всю эту четверть, весь этот год. Присоединяйся ко мне ‹…›! Ведь мы с тобой всегда были вместе, заодно. Бодрость прежде всего![1513]
Насчет «переодеться в мальчика» — это случилось с ее младшей сестрой в самом раннем возрасте, и тут, конечно, ответственность за перемену гендерной идентификации лежит прежде всего на ее родителях. Вот отрывки из разговора с этой женщиной 1928 года рождения:
Родители ждали мальчика. Мое первое воспоминание — меня, одетой в мальчиковый костюмчик. Помню, мы ехали в Детское Село, я сидела у окна. Меня спросили: — Ты кто? Я ответила: Я — мальчик Вова, — и я себя очень долго воспринимала как мальчика. В трудных случаях сама себе внутренне говорила: «Ну, Вовка, держись!» Сестра ехидно смеялась надо мной, когда заставала глядящейся в зеркало. Волосы были густые и длинные, ужасное деяние — расчесывать. Я ненавидела косички. Если платье было с рюшечкой, то сестра — а она была главным авторитетом — относилась к этому презрительно. Когда я стояла перед зеркалом, рожи корчила, она говорила: «Ну, ты — мещанка, ты барышня. Хочешь из себя кисейную барышню изображать». Слово «барышня» или «кисейная барышня» — это было в кругу пионеров или даже октябрят позорно.
Мне внушали, что быть барышней — это буржуазные отрыжки. Когда папин коллега (в 1941 году, девочке тогда было 13 лет. — Н. М.) назвал меня барышней, это было как удар под дых, как самое последнее унижение. Я ответила: «Я не барышня, я — товарищ», — чем очень его обескуражила. Меня и моих девчонок и мальчишек воспитывали в стиле Гайдара. Когда я приехала на работу в тайгу, мы разговорились с товарищами из Таллина. Какая у кого семья была. Меня в семье воспитывали в стиле Гайдара. Я общаюсь со своими бывшими одноклассницами из седьмого класса: мы ржали над всякими проявлениями сентиментальности, женственности. Мама меня учила зашивать и делать швы стежками. Я до сих пор зашиваю с трудом.
У нас в классе была девочка очень красивая, красилась, стала беременной. Это был 9-ый класс после блокады. С 43-го года, когда офицеры стали носить погоны, Сталин дал понять, что у нас не просто страна, а империя. После войны, после того, как девочки стали носить формы, ввели раздельное обучение. Объяснили девочкам, что они — девочки, а мальчикам, что они — мальчики. А до этого — «военная тайна», все одинаковые[1514].
Все одинаковые — так ли? Уничтожение гендерных различий шло по линии превращения девочек в мальчиков, а не наоборот. Унисекс не переставал быть неким гендером, только этот гендер шел вразрез с тем, что до этого времени считалось принадлежностью гендера женского.
Интересно, что как раз в это время появляется рассказ Андрея Платонова «Семен», в котором показывается полная противоположность гендерной переориентации девочек, а именно — необходимость гендерной переориентации для мальчика. Мать Семена, умирая, дала ему вместе со своим благословением и силу воспитать оставшихся на его попечении братьев и сестер. Однако эта сила не срабатывает до тех пор, пока Семен не прибегает к волшебному средству, которым оказывается ее собственная одежда. Надев материнский капот, Семен перестает быть ребенком и более того — он перестает быть мальчиком, существом мужского пола. Теперь он — волшебное существо, дух-охранитель, почти мать или дух матери, помогающей своим детям из гроба. Он сам становится подобием той волшебной куколки или коровы, которая помогала детям-сиротам в сказках. Л. Леви-Брюль называет эту особенность мифологизирующего мышления партиципацией[1515]: раз мать носила платье, платье становится частью матери. То, что для этого превращения понадобился трансвестизм, указывает на глубокие религиозные корни платоновского рассказа. Как пишет в своей книге «Богини» Й. Шрайер, переодевание мужчины в женское платье было одним из обычаев эпохи перехода от матриархата к патриархату, когда мужчина считал, что только идентификация с богиней может принести ему счастье и «освятить» его[1516].
В то же самое время у Платонова появляются и другие рассказы, в которых мать, а точнее, именно покойная мать, оказывается волшебным существом, способным помогать сироте и даже спасать его от смерти — например, в рассказах «Третий сын» или «Полотняная рубаха» (где есть утверждение «Мертвые матери тоже любят нас»[1517]). Можно ли найти в этой тенденции намек на возвращение к культу умерших предков? Но в русских народных сказках мы видим помощь покойных предков и со стороны умершего отца тоже (как, например, в сказке «Сивка-Бурка»), а не только умершей матери (как в сказках «Василиса Прекрасная» с помогающей куколкой или «Крошечка-Хаврошечка» с помогающей коровой).
Может быть, Платонов, утверждавший культ именно матери, уловил то непередаваемое ощущение, характерное для 1930-х годов, что вставало, как пар, «кипучими» всплесками невероятного восторга над праздничными толпами людей на демонстрациях? Тогда это называли энтузиазмом, и никто не станет отрицать, что этот наплыв безмерных чувств действительно царил в те времена и был для многих определяющим жизнеощущением (и мне самой в раннем детстве, в конце 1940-х годов, довелось пережить этот энтузиазм во время демонстраций).
Что же это было такое — буквально «кипучее», как в песне «Москва майская» эксплицитно названа не только «Москва моя», но и «страна моя»? Что это за кипящая субстанция поднимается над восторженными толпами, чтобы, как пар, превратиться в подобие облаков, способных пролиться на землю живительным дождем? И имеет ли пребывание этой субстанции в двух агрегатных состояниях (как пар и как жидкая вода) какое-то отношение к тому культу матери, который Платонов утверждал в своих рассказах?