Принять безоговорочно названную модель фемининности Нине мешают не только зависимость от романных стереотипов и мнения подруг, но и отношение ее родителей к подобному пониманию роли женщины. Дело в том, что самые авторитетные для Нины люди — мать и особенно отец, предстающие как образцы революционеров и борцов за передовые идеи, — в гендерной сфере привержены, как ни странно, очень «отсталым» взглядам (так это видит и описывает Нина). Мать внушает дочерям идею мужского превосходства и страх перед мужчиной — потенциальным насильником. Описывая свои девичьи тревоги во время одиноких прогулок, Нина пишет:
И кто виноват? Мама. Зачем она мне с ранних лет внушала этот постыдный страх перед ними, не позволяя ходить одной? Как мучительно было сознавать свое бессилие и ничтожество, невольное и полное подчинение мужчине! Как вырваться из этого подчинения, когда ты всегда находишься в их власти? Из-за этой боязни я теряла прекрасные минуты и даже часы уединения в лесу и поле. Я боялась возможности встретить «мерзавца», который вдруг возьмет и оскорбит. Есть еще время переделать себя, и я буду бороться, как только представится возможность (запись от 22 декабря 1933 года)[1551].
Но еще больший ужас, чем встреча с мужчиной в лесу, у Нины вызывает необходимость или даже возможность повторить материнскую судьбу, которую она изображает как медленное самоубийство путем принесения себя в жертву мужу и детям. Мать
похожа на заработавшуюся ломовую лошадь, которая уже по инерции ходит целый день в жесткой упряжке и возит тяжести, хотя сил нет, и по привычке покорно и терпеливо терпит побои. Мама знает свой долг и будет выполнять его до тех пор, пока совершенно не лишится сил, пока не умрет. Собственное ее «я» и все прочие заботы стоят на втором плане, и если есть время исполнять их, она исполняет, а нет — она спокойно и самоотверженно старается забыть их. ‹…› Мама всю жизнь положила на нас ‹…› А дочери, которым посвящена и на которых загублена вся жизнь, ходят задрав носы и не желают ничего видеть дальше своей маленькой подленькой жизни. Они воображают, в особенности младшая, что недаром созданы для этого света и что одарены необычайными талантами, поэтому грешно тратить время на такие вещи, как уборка по дому, маленькая помощь маме, чтобы утешить ее. Они не желают штопать свои вещи и стирать их и ходят, как нищие, грязные и неряшливые. Три бездушные эгоистки, не любящие мать. А вы загляните в их душу. Боже мой! Чего только нет там? Какие возвышенные и прекрасные идеи, какие мысли и планы! Сколько самоотверженности и героизма, когда, удобно лежа в мягкой постели, они мечтают о своем будущем! (запись от 17 января 1936 года)[1552].
Хотя, как видно из процитированного фрагмента, Нина сопереживает своей маме, в ее записях виден страх идентификации с ней, о котором писали феминистские психологи, отмечая, что девочке необходимо приложить специальные усилия, чтобы преодолеть идентификацию с матерью и развиться в достаточно дифференцированную личность[1553]. Легализацией права на другую женскую судьбу является как раз подчеркивание разрыва с традицией материнского самопожертвования, выбора для себя иной, новой, модели женственности:
Я часто задаю себе вопрос ‹…› должна ли я бросить всякую физическую работу и отдаться науке, перестать обращать внимание на укоры мамы, на то, что она, усталая и постаревшая, начинает варить обед, а я сижу и читаю. Или наоборот — во всем помогать ей, быть прилежной дочерью и женщиной, зато навек остаться глупой посредственностью. Нет, ни за что! Я должна доказать, что женщина не глупей мужчины, что она теперь тоже станет человеком, будет работать и будет творить. Я знаю, что думают мужчины, как высоко они ставят себя и как их оскорбляет, если женщина победит их в чем-то. И вот доказать им, что мы победим, что у нас головы не только мальчиками и тряпками забиты, хочется (запись от 17 ноября 1935 года)[1554].
Но еще труднее, чем избавиться от власти материнского образца, оказывается противостоять «закону» отца, с которым у Нины отношения очень сложные, но он, безусловно, главный для нее авторитет и часто является косвенным адресатом записей ее дневника. Одной из самых болезненных для Нины проблем является то, что отец, который дает собственной жизнью пример самостоятельности, свободы и бунта, не применяет эту мерку к женщинам (а значит, и к ней). Ей кажется, что отец презирает ее и сестер именно потому, что они женщины:
Мы сами о себе невысокого мнения, но еще более низкого мнения о нас отец. Он вообще ругает всю советскую молодежь, а мы для него самые глупые, неразвитые и ограниченные во всем люди. Этому еще способствует и то, что мы женщины, а все женщины для него дрянь, да и не только для него, но и для многих мужчин. Хорошо еще, что у меня нет брата: разница обращения с ним и с нами была бы колоссальной (запись от 26 декабря 1933 года)[1555].
И в отношениях с отцом Нина мечется между смирением с той женской ролью, которую ей предписывает «закон отца», и бунтом против нее:
Чаще и сильнее меня мучает мое лицо и мой пол. Я — женщина! Есть ли что-либо более унизительное? Но я все же человек, и мне обидно и стыдно ухаживать за папой и Колей, когда они обедают. Какое они имеют право сидеть, разговаривать и смеяться, заставляя меня приносить им ложки, тарелки и отрывая от своей еды? Пускай я хуже их, ниже, ну и что? Я все-таки человек, свободный человек! Я хочу быть свободной! Но нет, они сломят меня, добьются своего, отец и сейчас упорно стремится создать из меня именно такую, униженную рабу. Он хочет, вероятно, чтобы я не задавала себе рокового вопроса, которому сам меня учил: «Почему они имеют на это право?» Неужели я сдамся? Нет, никогда! (запись от 7 января 1934 года)[1556].
Если попытаться проанализировать записи дневника, обсуждающие проблему собственной гендерной идентичности, диахронически, то мы не сможем обнаружить никакой последовательности, никакого логического «прогрессивного» движения от одной модели фемининности к другой. На всем протяжении дневникового текста (1933–1936) автор мечется между разными моделями: ее влечет мечта о разумной свободной независимой жизни «новой женщины», но ей хочется и женского счастья, — счастье же, как внушают ей романы, подруги и даже отец, бывает только на проторенных путях материнства или победительной женственности, которая не рефлексирует, а принимает неравенство как должное и извлекает из него выгоду:
Я кручусь между двух пристаней: к одной тянет рассудок, к другой — все остальное. Эти пристани — наука и флирт. Никто не понимает меня, да и никто бы не понял, если б я все рассказала. Всяк на свой аршин меряет! А решить что-нибудь надо: или туда, или сюда (запись от 16 октября 1935 года)[1557].
Выход из внутренней сумятицы Нина находит в своем девическом дневнике такой, какой находили многие девушки и до нее. Она обозначает себя как «странную» женщину, и в этом качестве легализует двойственность и гендерную противоречивость как проявление странности, «нестандартности»:
Я — очень странная, я еще никого не встречала такой. Есть желание нравиться, флиртовать, веселиться, быть женственной и интересной, беззаветно смеяться и шутить, иногда даже говорить глупости, желание заполнять свою жизнь яркими, веселыми и полными жизни минутками. А наряду с этим есть и стремление учиться, есть строгие и упорные мысли о будущем, о цели в жизни, есть резкий и здравый ум, желание найти в жизни что-то серьезное и прекрасное, желание отдать себя науке. Часто я так люблю физическую работу, чтоб почувствовать, как ломит руки и спину, чтоб по телу пробежала усталая истома и оно почувствовало себя таким сильным и молодым, поэтому я люблю спорт, беготню и возню (запись от 6 ноября 1936 года)[1558].
Однако такая «странность» ощущается ею скорее как дефект и проблема, и нечасто в дневнике можно слышать интонацию удовольствия от своей «неопределенной» и неопределимой женственности. Приведенная выше цитата заканчивается так:
Меня до странности не удовлетворяет эта тягучая, однообразная и скучная жизнь, которую я обречена вести и которую или не умею, или не могу разрушить. Часто я начинаю не уважать себя, а это ужасно — не уважать самого себя[1559].
Конечно, случай Нины Луговской, как и любой другой, индивидуален и неповторим. Но, как мне кажется, несмотря на всю уникальность Нининого опыта и несмотря на все «разногласия» с советской властью и маргинальность ее положения, в процессе своей гендерной идентификации, нашедшей отражение в дневнике, Нина попадает в «ловушку», которая будет типичной для многих девушек времен СССР. С одной стороны, на идеологическом уровне декларируются идеи гендерного равенства и равноправия, предлагаются новые модели фемининности («новая женщина» и т. п.), с другой — многие культурные коды, социальные практики и традиции повседневности остаются глубоко патриархатными.
Раздел четвертыйВ эмиграции. Западные контексты
О. Р. ДемидоваEpistolaria как пространство конструирования гендера
Статья является продолжением нашего исследования об эпистолярных стратегиях Зинаиды Гиппиус 1920–1930-х годов, явленных в ее переписке с Ниной Берберовой и Владиславом Ходасевичем