А. М. Любомудров, как и английская коллега Городецкой Элизабет Хилл, придерживается мнения, что она «забытая сегодня писательница»[1585], что ее жизненный путь, «незаметный»[1586] и «кажется менее ярким, чем у многих ее известных соотечественниц»[1587]. Отчего у исследователей и читателей возникает ощущение незамеченности и неяркости, связанное с именем Городецкой? И можно ли считать неудавшимся ее, казалось бы, незаурядный и своеобразный творческий путь?
Если дать скорый и поверхностный ответ, то с этими выводами можно согласиться. Одна из главных причин забвения Городецкой-писательницы кроется в том, что ее имя так или иначе связывалось критикой преимущественно с женской литературой и «дамским» романом, а значит, автоматически выпадало из первого ряда имен русской литературы. И даже тот факт, что со временем Городецкая стала защитницей традиционных ценностей русского литературного канона (в своих произведениях она поднимала вопросы души и духа, выказывала чувство ответственности, присущее русскому писателю, поднимала экзистенциальные проблемы и т. д.)[1588] и серьезным ученым[1589], не оказал существенного воздействия на ее репутацию в России. Правда, здесь важно помнить не только о предвзятости в оценках критикой женского творчества, но и о сложных и противоречивых отношениях, складывавшихся между СССР и представителями русской эмиграции, о враждебности к творчеству эмигрантов и невозможности открытого изучения их литературного наследия. Так что внимательному прочтению литературных текстов и научных трудов Городецкой в СССР препятствовал и ее статус женщины-писательницы, и существующая литературно-критическая традиция, а также и ее положение эмигрантки. К тому же Городецкой так и не удалось опубликовать книгу о жизни и творчестве Зинаиды Волконской, над которой она работала в Англии в течение почти 30 лет[1590]. Таким образом, одна из главных ее книг осталась неизвестной.
В данной статье мы предлагаем воссоздать новый образ Надежды Городецкой, отличающийся от сложившегося: указать на яркие, индивидуальные черты ее текстов и по-новому посмотреть на ее литературное наследие. Если подумать о полном забвении романов и рассказов Городецкой на протяжении десятилетий, вплоть до 2013 года, то можно сделать вывод о том, что из истории русской литературы, опирающейся на большой литературный канон, постепенно стерлась разнородность оценок эмигрантской критики. Нам представляется важным отметить тот факт, что романы писательницы прочитывались критикой преимущественно в рамках заранее выработанной системы критериев оценки: при таком подходе творческие находки писательницы наделялись негативным смыслом или вовсе не были замечены. По этой причине, как это случилось со многими писательницами, Городецкая попала в безымянный сонм забытых творцов.
В размышлениях о статусе женщины-писательницы в эмиграции, о женском творчестве и основных тенденциях русской эмигрантской критики необходимо обратить внимание на следующие ключевые вопросы: выстраивание властных и иерархических отношений в литературной среде; ориентация на литературный канон и сохранение русской культуры в эмиграции; маргинализация женского литературного творчества в эмиграции, снисходительное к нему отношение[1591].
Как мы уже отмечали, в первой половине 1920-х годов Н. Д. Городецкая была начинающей писательницей, принадлежащей к молодому поколению эмигрантских авторов. Если исходить из заданной критиками системы координат, ее литературный статус был крайне непрочным и зыбким: второстепенное положение по отношению к старшему поколению накладывалось на второстепенное положение «эмигрантских дочерей» по отношению к «эмигрантским сыновьям». Краткое размышление одной из героинь Городецкой красноречиво свидетельствует о положении вступающих на творческий путь писательниц в эмиграции: «Критика поразилась мужской манере молодого автора, резкости характеров. Никто не отметил того, что самой Ирине казалось наиболее ценным…»[1592] Это почти документальное свидетельство красноречиво указывает на одно из главных художественных достоинств молодой эмигрантской писательницы с точки зрения критики — мужскую манеру письма.
Об этом свидетельствует и ряд статей эмигрантских критиков. Если, например, П. М. Пильский однозначно выделяет «женский» и «жено-мужской» типы творчества, то В. Ф. Ходасевич описывает скорее недостатки и слабые стороны «женской» поэзии, тем самым указывая на ее второстепенное положение по отношению к «поэзии в точном смысле этого слова»[1593]. По мнению Пильского, если мужскому типу творчества сопутствуют такие характеристики, как серьезность, ответственность, логика, прямота, смелость, честность, «низкий мужской голос»[1594]; то женскому письму соответствуют молодость и неопытность, наивность, стремительность, «эмоциональная подвижность»[1595], непредвиденность, немотивированность. Неслучайно к мужскому типу письма разные критики относили художественные тексты Нины Берберовой, одной из самых известных писательниц молодого поколения — быть может, самой известной еще и потому, что ее «мужская манера» письма[1596] выделялась критикой как неоспоримое художественное достоинство. К женскому типу творчества причислялись как поэтические, так и прозаические тексты Ирины Одоевцевой, Галины Кузнецовой, Екатерины Бакуниной, Надежды Городецкой и целого ряда других авторов.
В нашем исследовании, посвященном рецепции творчества «эмигрантских дочерей» критиками в 1920–1930-х годах, на основании анализа ряда статей был сделан вывод о том, что в целом такое неоднородное и расплывчатое понятие, как «женское письмо», распадалось на целый ряд категорий: дамское/бабское (Е. В. Бакунина), женское (Н. Д. Городецкая, И. В. Одоевцева), женственное (Г. Н. Кузнецова, И. Н. Кнорринг), жено-мужское (М. И. Цветаева, Н. Н. Берберова)[1597]. При этом, по мнению разных критиков, та или иная писательница могла быть причислена к различным категориям так называемого женского письма. К примеру, в зависимости от суждений того или иного критика творчество Марины Цветаевой могло быть прочитано под знаком истерики и кликушества и попасть в разряд женско-дамских текстов[1598], тогда как другие критики отмечали своеобразие и уникальный дар поэта[1599].
В вопросе о женском письме была важна также ориентация на культовые имена русской литературы: имя женщины-писательницы оставалось вторичным по отношению к мужчине-классику, но в любом случае подобное сравнение было почетным. Так, Нину Берберову часто сравнивали с Ф. М. Достоевским, Надежду Городецкую — отдаленно — с А. П. Чеховым, тогда как с именем Ирины Одоевцевой часто ассоциировали творчество А. А. Вербицкой и Е. А. Нагродской, а в случае Екатерины Бакуниной проводились параллели с творчеством М. П. Арцыбашева. При этом совершенно очевидно, что скандальная слава так называемых авторов-порнографов ни в коем случае не могла сравниться с непререкаемым авторитетом великих имен русской литературы.
В течение французского периода (1929–1935) Городецкая написала два романа на русском языке («Несквозная нить», 1929; «Мара», 1931), а также множество рассказов и публицистических текстов, рассеянных по страницам периодической печати. Критические отзывы на два русскоязычных романа Городецкой именуют эти тексты типично женскими, «дамскими» романами. По мнению критиков, «женское» просматривалось в этих текстах как на тематическом, так и на жанровом уровне. Тематику книг критика сводила к женским переживаниям: попытке назвать неназываемое, вопрос интимных отношений в браке, одиночество и эмоциональные разочарования[1600]. C жанровой точки зрения романы писательницы прочитывались как исповедь, своего рода девичий дневник, «искренний и грустный»[1601]. Наконец, в романах находили стилистические и композиционные недостатки, указывали на отсутствие четко выстроенного плана и резких, ярких характеров. Общие характеристики стиля Городецкой были следующими: «просто», «простенько», «легко», «зыбко», «печально», «мило», «ни о чем»[1602].
Показательны рассуждения одного из критиков по поводу заголовка первого романа писательницы: «…главным недостатком молодой писательницы является отсутствие четкости, точности (в этом отношении очень характерно нечеткое и неправильное название романа)»[1603]. Критик обозначал «слабые», по его мнению, стороны художественной манеры Городецкой — неопытность, отсутствие четкости, ясности в мыслях.
Если принять во внимание требования и ожидания критиков, их отчетливо бинарную систему оценок, то тексты писательницы и не могли быть прочитаны иначе — за ними изначально закреплялся негативный ярлык женского, «дамского». При таком прочтении все индивидуальное, специфическое терялось и не принималось во внимание. Об этом поверхностном, быстром, невдумчивом чтении свидетельствует и размышление Г. Н. Кузнецовой, зафиксированное в ее переписке с Л. Ф. Зуровым:
При мне на «вечере устной рецензии» критиковали только что вышедший роман молодой писательницы Городецкой — «Несквозн