Можно отметить еще ряд социально-исторических причин, повлиявших на формирование подобного сюжета. В начале ХХ века образ «новой женщины» воспринимался в целом позитивно, но с оговорками. Показательно в этом плане эссе латышской писательницы Анны Бригадере, написанное в 1924 году, где она говорит о том, что «новая женщина» должна не только обладать новизной, т. е. стремлением к самостоятельности, независимости, самореализации и т. д., но и стараться совместить все это с традиционной ролью жены и матери[1727]. В начале 1930 года Рига стала своего рода европейской бракоразводной столицей благодаря действовавшему там очень либеральному закону о расторжении брака. Это серьезно повлияло на положение женщин, которые оставались без мужа и средств к существованию. Поэтому даже такие либеральные политики и феминистки, как Аспазия, в это время ратовали за возврат к традиционному семейному укладу, который в большей степени защищает женщину, нежели новые свободные отношения[1728].
К концу 1930-х годов художественный дискурс Латвии воспринимает женский роман воспитания уже как вполне сложившуюся жанровую форму. Об этом свидетельствует появление в это же время многочисленных наивных художественных текстов — дневников реальных гимназисток[1729] и их стилизаций (в том числе и пародий) профессиональными журналистами[1730], т. е. налицо факт массового распространения, «канонизации конструктивного принципа»[1731] «дневника гимназистки», некогда легший в основу латвийских женских романов воспитания.
Т. В. ТернополПервая волна русской эмиграции в детективах А. КристиЖенские образы
Октябрьская революция и Гражданская война в России привели к беспрецедентному росту числа эмигрантов. Первая волна русской эмиграции (также известная как «Белая русская эмиграция») стала исключительным для истории России массовым и, в большинстве своем, вынужденным переселением подданных бывшей империи за рубеж. По оценке Американского Красного Креста, к концу 1921 года за границей оказалось 2 млн человек, но точные цифры неизвестны до сих пор[1732]. По данным, собранным Н. Л. Пушкаревой, эмиграция была направлена прежде всего в страны Западной Европы. Исследовательница выделяет несколько направлений: государства Прибалтики; Польша, откуда эмигранты ехали дальше — в Германию, Бельгию, Францию; и Турция, которая стала перевалочным пунктом на пути к Балканам, Чехословакии и Франции. Некоторое количество эмигрантов отправилось на восток, в Китай и Индию; были и те, кто уехал в Америку и даже в Австралию[1733]. Выбор страны зачастую определялся социальным происхождением и целями эмигрантов:
…на Балканах сосредоточивались главным образом военные, в Чехословакии те, кто был связан с Комучем (Комитет Учредительного собрания), во Франции кроме представителей аристократических семей обосновалась интеллигенция, в Соединенных Штатах — дельцы, предприимчивые люди, желавшие нажить капиталы в крупном бизнесе[1734].
Великобритания не была страной, куда стремилось большинство бежавших из России: препятствием являлась политика государства, ограничивавшая въезд в страну, настороженное отношение англичан к иностранцам, а также дороговизна жизни в Англии и трудности с поиском работы, осложнявшиеся плохим знанием русскими английского языка[1735]. Несмотря на небольшое количество русских эмигрантов на территории Великобритании (в сравнении, например, с Францией), среди них были такие выдающиеся представители культуры, как В. В. Набоков (в 1917–1922 годах), А. В. Тыркова-Вильямс, П. Г. Виноградов, Л. Б. Яворская, А. П. Павлова, Т. П. Карсавина и др. Таким образом, в межвоенные годы выходцы из России становятся заметным явлением в английском обществе, и А. Кристи, которая дебютирует в 1920 году романом «Таинственное происшествие в Стайлзе», многократно обращается к образам русских эмигрантов в произведениях этого периода.
Эта статья посвящена анализу репрезентации женских образов русских эмигранток первой волны в детективах Кристи: прежде всего этническим стереотипам в отношении русских, а также изменению отношения к русским беженцам со стороны британского общества. Выбор именно женских образов обусловлен тем, что русские женщины появляются в детективах Кристи гораздо чаще, чем русские мужчины, и, в отличие от последних, не просто упоминаются (как, например, граф Алексей Павлович в «Керинейской лани»), но и функционируют как художественные образы, обретая внешний облик и характер. Несмотря на огромное количество исследований, посвященных различным аспектам детективного творчества Кристи (от роли писательницы в развитии детективного жанра[1736] до особенностей поэтики ее текстов[1737]), анализ образов русских героинь в ее произведениях осуществляется впервые. Объем статьи не позволяет обратиться к анализу прототипов некоторых русских героинь Кристи, а также к оценке влияния русской классической литературы на появление этих женских образов, что составляет предмет для отдельного исследования.
Начало литературной карьеры Кристи совпадает с расцветом детективного жанра («золотой век детективной литературы» пришелся на межвоенный период), ознаменовавшимся его канонизацией и публикацией различного рода правил для авторов, которые работали в этом жанре. Особое внимание уделялось образам сыщика и преступника, их этническому происхождению и социальному статусу. Так, Р. А. Нокс специально оговаривает, что преступник не должен быть китайцем[1738], а С. Ван-Дайн настаивает: «…автор не должен делать убийцей слугу ‹…›. Преступник должен быть человеком с определенным достоинством…»[1739] Эти требования существенно ограничивали авторов (однако Кристи их неоднократно нарушала), но четко обозначали неприемлемые и слишком шаблонные образы и сюжетные ходы в детективном произведении.
В поисках оригинальных персонажей Кристи постоянно обращается к образам иностранцев (первым сыщиком, придуманным ею, становится Эркюль Пуаро — бельгийский эмигрант). Поскольку беженцы из России были не менее привычной приметой межвоенного времени, они тоже появляются на страницах ее детективов, тем более что в 1931 году, путешествуя по Ближнему Востоку вместе со своим вторым мужем, археологом Максом Маллованом, Кристи оказывается на территории СССР (в Закавказской ССР) и едет поездом от Баку до Батума[1740]. Таким образом, писательница могла гордиться тем, что бывала в России (хотя на самом деле только в Азербайджане и в Грузии) и знала об этой стране не понаслышке. Ее впечатления (довольно поверхностные из-за языкового барьера и краткости пребывания) были изложены в «Автобиографии»[1741] и стали основой для создания четырех рассказов и двух романов. В этих текстах появляются пять русских женщин (одна из них русская только наполовину). Хронологически перечень произведений и их героинь выглядит так:
1923 — «Двойная улика» (Вера Росакова);
1927 — «Большая четверка» (Вера Росакова и Соня Давилова);
1934 — «Убийство в „Восточном экспрессе“» (Наталья Драгомирова);
1935 — «Как все чудесно в вашем садочке» (Катрина Ригер, наполовину русская);
1940 — «Керинейская лань» (Катерина Самушенко), «Укрощение Цербера» (Вера Росакова).
Из этого списка очевидно, что Вера Росакова, первая русская героиня Кристи, появляется в ее произведениях неоднократно. Ее образ позволяет проследить изменение отношения к русским эмигрантам в Великобритании.
Первое появление Веры в рассказе «Двойная улика» — очевидная аллюзия на рассказ А. Конан Дойла «Скандал в Богемии». Ранние произведения Кристи отмечены сильнейшим влиянием этого писателя, особенно на уровне системы образов (эксцентричный сыщик, его недалекий помощник, от лица которого ведется повествование, самоуверенный полицейский и т. д.). Образ Веры Росаковой, которая с первого взгляда покоряет Эркюля Пуаро, явно отсылает к Ирэн Адлер, «Этой женщине» Шерлока Холмса, — единственной, к кому великий сыщик испытал чувство, похожее на любовь. В глазах других персонажей рассказа Кристи «графиня Росакова — обаятельнейшая русская дама, сторонница царского режима, она эмигрировала из России после революции. Она приехала в нашу страну недавно…»[1742]. Создавая ее образ, Кристи устами Гастингса воспроизводит набор штампов, ассоциировавшихся с русскими женщинами (драгоценности, меха, эксцентричное поведение):
Без малейшего предупреждения дверь вдруг распахнулась, и ураган в человеческом обличье ворвался в комнату, нарушив наше уединение и принеся с собой вихревое кружение соболей (погода была настолько холодной, насколько это вообще возможно июньским днем в Англии), увенчанное шляпой с воинственно вздыбленными эгретками[1743].
Чуть позже, увидев Пуаро с самоучителем русского языка, Гастингс констатирует другой общеизвестный факт: «Однако не стоит расстраиваться, Пуаро, все родовитые русские неизменно отлично говорят по-французски»[1744]. Другой персонаж сообщает, что графиня «привезла с собой из России несколько фамильных драгоценностей»