[472], до сих пор ознакомились только А. П. Чудаков и автор этой статьи. Таким образом, данное исследование представляет первую попытку интерпретации рассказа «Мама ушла».
Сюжет его таков. Рассказчик и одновременно главный герой произведения, управляющий банком Диомид Адрианович Прахонин, в ресторане знакомится с неким Сергеем Петровичем Паули, который очень быстро становится ему добрым приятелем. Во время очередной прогулки Сергей Петрович признается, что «полюбил детьми любоваться», особенно одной «прелестной вострушкой лет пяти, очаровательной, как ‹…› купидончик»[473]. Когда Диомид увидел в сквере девочку, то ему до боли показались знакомыми «рост малютки, фигурка, жесты, пышное платьице, шляпка с огромными полями, ажурные чулочки…»[474]. Сергей Петрович и девочка «оживленно разговаривали, забавлялись какой-то игрушкой, рассматривая ее поочередно, передавая из рук в руки»[475]. С этой же игрушкой-книжечкой девочка периодически бегала к своей матери. Диомид вспомнил, что видел эту женщину и ребенка около месяца назад «издали и мельком на опушке рощицы, когда ехал на дачу»[476].
Последняя встреча Прахонина и Паули состоялась на ветхой терраске дворянского клуба. Паули рассказал историю любви якобы своего друга, а потом исчез. Вместе с ним исчезла и соседка по даче Диомида. Чуть позже Диомид выяснил, что малютка играла не простой книжечкой, а «воровским словарем», понять зашифрованные записи которого не каждому под силу. Это и было средством общения между возлюбленными, а девочка выступала своего рода связистом. В итоге «милый купидончик» выполнил свою миссию и остался один, ежеминутно повторяя: «Мама усла-а…».
Важно отметить, что «Мама ушла» — не единственный рассказ Гольдебаева, в котором мать не является главным действующим лицом, но образ ее становится сюжетообразующим. Так, годом позже в третьем томе собрания сочинений писателя был опубликован рассказ «Гномы». Согласно его фабуле, жена ушла от мужа, «вельможи и богача», уделявшего много времени своей работе. В прощальном письме женщина назвала себя «преступной, похотливой», недостойной называться женой и матерью и т. д. Четырехлетняя дочь Софья осталась с отцом. Вскоре девочка забыла мать, а вот отцу справиться с утратой было не под силу. Один его знакомый, безумный скульптор Павел, предложил переехать всем вместе в сказочный замок, где они вновь обретут счастье. На новом месте жизнь начала налаживаться: девочка играла в саду с гномами, которых вырезал из камня Павел, а отец радовался, глядя на смеющуюся среди каменных уродцев дочь. Но этому счастливому забвению скоро пришел конец: девочка заболела и умерла. Не выдержав нового горя, ее отец сошел с ума и свел счеты с жизнью.
Обращение к теме матери, оставившей своего ребенка, в творчестве Гольдебаева неслучайно и во многом является приметой времени. Яркий образ Анны Карениной, созданный Л. Н. Толстым, задал определенный тренд, которому стали следовать и другие писатели. Отметим, что образу «плохой» матери Анны («плохой», конечно, с оговорками, учитывая всю сложность проблематики романа) противопоставлены два женских образа, наиболее приближенных к толстовскому идеалу матери — Долли Облонская и Кити Щербацкая. Образ Кити Толстой сопоставлял и одновременно противопоставлял образу Анны Карениной. Например, характеризуя красоту обеих словом «прелесть», в первом случае он имел в виду святую природу красоты Кити, «ассоциируемой с католической Мадонной либо, согласно Платону, с Афродитой Уранией, но еще в большей мере — с иконой Божией Матери»[477]. «Прелесть» же Карениной другая — «бесовская», а ее образ дисгармоничен, потому что, по Толстому, внутреннего единства и цельности можно достигнуть лишь тогда, когда «личность „скреплена“ нравственными законами»[478]. Совершив адюльтер, толстовская героиня осознанно или неосознанно «бросает вызов Господу Богу, нарушая его заповеди, которые не осознаются более ею как живые и непреступные»[479].
Во многом повторяет судьбу Карениной героиня повести А. И. Эртеля «Две пары» (1887) Марья Павловна. Она, как и толстовская героиня, изначально связала свою судьбу с тем, «с кем надо». Однако между этими «надо» есть разница: Марья Павловна все же вышла замуж по любви, «подогретая», однако, «передовыми ‹…› взглядами» своего избранника: «…ей казалось в то время высшим словом мудрости сложить свой житейский обиход разумно или рационально, как тогда говорили»[480]. Спустя некоторое время по причине своего плохого самочувствия она переехала с мужем Дмитрием Арсеньевичем Летятиным и сыном Колей из Петербурга в деревню в Самарской губернии. Там она влюбилась в Сергея Петровича — владельца имения, который хлопотал об их переезде. Простота нового знакомого, а также душевность и естественность усадебной жизни вдохновляют столичную даму, поэтому она решает уйти от мужа, оставив ему сына. Но и жизнь с Сергеем Петровичем через некоторое время потеряла краски: попытки сблизиться с крестьянами вызывали у последних только недоумение и проблемы; к тому же оказалось, что в холодное время года деревенская жизнь крайне скучна.
Причина произошедшего с героиней повести Эртеля такая же, как и у Карениной, — отсутствие внутренней гармонии: «…в противоположность мужу, она никогда не сумела сохранить равновесие души»[481]. Следствием ее поисков личного счастья становятся несколько загубленных судеб, в том числе и сына Коли, оставшегося без матери. Как точно отмечает В. Г. Андреева, «большинство героев Эртеля, даже чуткие, вдумчивые персонажи, не поднимаются над соотносимыми мирами прошлого и настоящего, не прозревают за сменой образа жизни и ее форм глубинные смыслы человеческих отношений»[482].
Разговор о положении женщины-матери в литературе тех лет продолжает Г. И. Успенский, но обращается к примерам из других слоев общества (крестьянки, мещанки, женщины из народа). Так, в очерке «Крестьянские женщины», впервые опубликованном в № 4 журнала «Русская мысль» за 1890 год, а потом вошедшем в цикл сочинений «Мельком», писатель критикует «народнические теории о „сближении с народом“, проекты „жить трудами рук своих“, для чего интеллигенту надлежало „опроститься“ и принять образ жизни крестьянина»[483]. На примерах из печати и личного опыта он доказывает, что роль крестьянской женщины не ограничивается только материнством, что она успешно справится «с общественными обязанностями, несмотря даже на невозможность иметь законного мужа»[484].
В очерке «Ответчики», увидевшем свет в № 63 «Русской мысли» и также вошедшем в цикл «Мельком», Успенский продолжает тему положения женщины в современном обществе, затрагивая проблему появления матерей-«кукушек». В этом писатель винит капиталистический строй, вынуждающий крестьянок «оставить родной дом, деревню и искать хлеба на стороне и в труде по найму»[485]. Брошенный ребенок, по мнению Успенского, «не продукт распутства и разврата темной городской „массы“»[486], а
прямое последствие скопления в городах огромного количества рабочего народа обоего пола, необходимого для обихода жизни городского обывателя, а следовательно, он, обыватель, не имеющий никакой возможности обойтись без покупного труда, и есть прямой и первый ответчик брошенного ребенка брошенной на произвол судьбы женщины[487].
Из представленного экскурса в историю изображения женщин, осмелившихся оставить своих детей, мы видим, что образ матери как «национальный культурный символ»[488] разрушается, затемняются его идеальные черты, восходящие к образу Богоматери как защитницы от всех зол. П. А. Сорокин объясняет «усугубляющийся кризис семьи» в начале XX века тем, что «индустриально-урбанистическая цивилизация» «негативно воздействует на институт семьи и приводит к сворачиванию его социокультурных функций»[489]. Женщины бросали, точнее говоря, пристраивали в другие семьи детей не потому, что они их не любили, а потому, что были вынуждены работать по найму ради выживания.
Причина, по которой отказываются от детей героини произведений Толстого, Эртеля и Гольдебаева, другая: личное счастье, а не кусок хлеба. Социолог Б. Н. Миронов писал, что в позднеимперской России конца XIX — начала ХХ века «у всех сословий наметились изменения и во внутрисемейных отношениях. Дворянство и интеллигенция стали пионерами перехода от патриархально-авторитарных к эгалитарным семьям и от патриархальных к демократическим отношениям»[490]. Если до этого в брак вступали «по прямому указанию родителей, с помощью сватовства, через помолвку и свадьбу с учетом семейных интересов»[491], то в пореформенное время «молодежь стала участвовать в выборе супруга, руководствуясь склонностями и другими личными соображениями»[492]. Об этом одним из первых заговорил Толстой в своем романе. Эртель и Гольдебаев вслед за ним изобразили женщин, которые так же, как и Анна Каренина, сделали выбор в пользу любви, свободной от морально-нравственных устоев общества. Миронов размышляет о новых семейных отношениях «по любви», но переход к ним зачастую оказывается трагичен. У Гольдебаева, вслед за Толстым и Эртелем, описывается семейная драма. Особенно жестоко показан уход женщины в рассказе «Мама ушла»: манипуляция собственным ребенком, явная нелюбовь к нему, нежелание найти для дочери место в новой семье — все вышеперечисленное проблематизирует образ матери.