Здесь уместно вспомнить еще одно стихотворение Ахматовой — вторую часть трехчастного цикла «В Царском Селе» (стихотворения 1911 года были объединены автором в единый цикл в книге «Вечер», 1912). Безжизненное состояние героини передается здесь посредством мотива двойничества с мраморной статуей:
А там мой мраморный двойник,
Поверженный под старым кленом,
Озерным водам отдал лик,
Внимает шорохам зеленым.
Гендерная двойственность слова «двойник» грамматически выражается характеристиками мужского рода в тексте стихотворения, тогда как реальная царскосельская статуя, которую имеет в виду автор, актуализирует женский облик этого «двойника»[712].
Попытка определить гендер «лирика» из стихотворения Гумилева «Любовь» приводит нас к противоположным решениям. В пределах оппозиции «мужчина — женщина» требование «лирика» «грустить лишь о нем» получает любовный смысл — и тогда «лирика» надо воспринимать как женщину или как мужчину, если допустить гомосексуальный контекст отношений «пришедшего» и героя-хозяина.
Но если продолжить это требование жестом «с капризной ужимкой захлопнул / открытую книгу мою», то отношения «лирика» и я-«автора» (субъекта речи) предстают как отношения либо Поэта и его Читателя, либо как отношения двух Поэтов. В первом случае «открытая книга моя» — это «книга, которую я читаю»; во втором случае — это «книга, которую я написал». Реплика «лирика» «не люблю» может, соответственно, означать как «я не хочу, чтобы ты читал кого-либо другого, ты должен читать лишь мои стихи», так и «я не хочу, чтобы ты был автором стихов, как и я».
Следующая строфа состоит из трех восклицательных предложений, выражающих возмущение «лириком». Это возмущение можно объяснить тем, что повествующий субъект раздражен желанием «лирика» ограничить его свободу либо как читателя, либо как поэта (т. е. тоже «лирика»). Писательский интерьер («мой письменный стол») здесь дополняется интерьером спальни, что способствует сохранению контекста как творческих, так и любовных отношений «я» и «лирика» (в свою очередь, раздваивающегося на мужчину и женщину).
В дальнейшем развитии сюжета гендерная семантика образа «лирика» уступает его творческой семантике, так что финальное признание я-«автора» можно интерпретировать двояко. Во-первых, рассматривая это «я» как «читателя» «моей книги», мы должны будем констатировать его превращение из читателя в поэта, т. е. в такого же «лирика»; во-вторых, рассматривая «я» как «автора» «моей книги», мы должны будем признать его поэтическое отождествление с «лириком». В обоих случаях происходит совпадение «я» с «лириком» — в терминологии субъектных отношений речь идет о том, что С. Н. Бройтман называет интерсубъектностью (соотношение «я» и «другого»)[713].
«Обращенная» интерсубъектность в стихотворении «Любовь» выражается в том, что я-«автор» констатирует перемену своего языка на язык «лирика». Это происходит потому, что «лирик» становится темой, предметом речи («языка») героя. «Бесстыдный язык лирика» в финале перерастает гендерную антиномию и становится иносказанием языка поэзии вообще — ни мужского, ни женского, но собственно поэтического, «языка лирики». «Пришедший» «лирик» в таком случае оказывается посетившей я-героя Музой, осенившим его вдохновением, а состоявшийся в финале перформанс речи («языка») становится способом уничтожения гендерных различий.
Название стихотворения Гумилева («Любовь») создает для читателя возможность прочтения его на фоне известной культурной традиции. Речь идет об идее Платона о раздвоении первоначальных обоеполых существ на разнополых мужчину и женщину. В диалоге Платона «Пир», где предметом разговора собеседников становятся разные теории любви (в частности, здесь говорится о третьем поле — «андрогинах», сочетавших в себе качества и мужчин, и женщин), Аристофан объясняет мощь Эрота стремлением человека к изначальной целостности.
Следуя тексту диалога, А. Ф. Лосев разъясняет речь Аристофана:
Мы когда-то были цельными существами. Теперь мы разделены на части, и нас одолевает страсть к утерянной цельности. Такая важная идея андрогинизма не выдерживается в своей чистоте до конца. Остается не только полный простор для ta paidica[714], но последние даже необходимо предполагаются[715].
Таким образом, если рассматривать «Любовь» Гумилева в связи с мифом об андрогинах, нужно будет признать: агендерное существительное «лирик», с одной стороны, отвечает идее однополых отношений, а с другой — демонстрирует, как поэт в своем стихотворении 1912 года решает вопрос, который А. Ф. Лосев поставит в 1915-м. Философ считает:
…недоговорена и идея андрогинизма. Платон знает такое воссоединение в любви, когда одна половина находит свою другую и когда из соединения их получается уже новая и единая индивидуальность, прекрасная и бессмертная. Обе души перестают существовать отдельно. Они находят одна другую и преображаются: из них возникает новое существо… Да, Платон знает это преображение и чает его. Но он не может найти ему названия (курсив Лосева. — Ф. И.)[716].
Любовное преображение «я» в стихотворении Гумилева осуществляется в том числе и в преодолении «стыда» в поэзии: заговорив на «языке» «лирика» о самом «лирике», он преображается в подлинного поэта. «Бесстыдный язык» поэзии — вот то название для соединения душ «я» и «лирика», которое нашел Гумилев.
Если в образе «лирика» видеть женщину, то финал «бесстыдного» соединения «лирика» и «я» в стихотворении Гумилева можно интерпретировать и в свете работы Вейнингера «Пол и характер». Процитируем здесь фрагмент, где отношения между мужчиной и женщиной рассматриваются автором в системе отношений «субъект — объект», создавая дополнительный материал для теории субъектно-образного неосинкретизма «я» и «другого» в русской лирике начала ХХ века. Вейнингер пишет:
Смысл мужчины и смысл женщины не могут быть изолированно исследованы друг от друга. Они могут быть познаны при совместном исследовании и определены только при взаимном сопоставлении. ‹…› Мужчина и женщина относятся друг к другу как субъект и объект. Женщина ищет своего завершения в качестве объекта. Она является вещью мужчины ‹…› Женщина не хочет, чтобы с нею обращались как с субъектом, она хочет всегда и во всех отношениях — ибо это и есть ее женобытие — оставаться только пассивной, чувствовать направленную на нее волю ‹…› женщина доходит до своего существования и ощущения его только тогда, когда мужчина ‹…› возводит ее до степени своего объекта и, таким путем, дарит ей существование[717].
Если вначале «лирик»-женщина ведет себя именно как «субъект» действия («вошел, не стучася», «захлопнул книгу», «туфлей топнул»), то в финале «лирик» получает статус грамматического «объекта» («говорю о пришедшем его языком»). С потерей эротического смысла этот субъект-женщина получает новое значение объекта языка, предмета поэтического перформанса. Разница между гендерной философией Вейнингера и агендерной поэтикой гумилевского текста очевидна: Вейнингер говорит о том, что женщина сама хочет стать объектом для мужчины, тогда как у Гумилева именно я-мужчина добивается этого. При этом нарушается и платоновский смысл «преображения» двух любящих «половинок»: у Платона они стремятся друг к другу ради создания нового единства, а у Гумилева я-мужчина «со злостью» покидает «лирика»-женщину. И только «став с тех пор сумасшедшим» и бездомным, освободившись от нее как от возлюбленной, «я» обретает власть над ней как поэт. Его самосознание преображает его в подлинного субъекта-творца, превратившего «лирика»-женщину в объект и заговорившего благодаря этому превращению ее «языком».
Итак, мы установили, что в стихотворении Гумилева «Любовь» явно различаются три варианта понимания образа «лирика». Во-первых, это мужчина-денди, образ которого формировался художественными предпочтениями Гумилева (О. Уайльд) и кругом его знакомых (М. Кузмин). Во-вторых, «лирик» — это женщина-поэт; в автобиографическом подтексте здесь угадывается Ахматова, а обширная мемуарная литература предоставляет возможность обогатить этот образ конкретными подробностями. И, наконец, в-третьих, «лирик» — это побежденный я-автором другой поэт, который своим «бесстыдным языком» послужил его финальному творческому преображению.
Этот персонаж с его агендерной семантикой входит в круг тех образов, которые ранее были представлены образами «товарища» («Тот другой») и «того, кто шел со мною рядом» («Вечное»). В стихотворении «Тот другой» (1911) антиномия «женщина — мужчина» снимается антиномией в составе кумулятивного ряда: «не жена, не любовница, а товарищ»:
Я жду, исполненный укоров:
Но не веселую жену
Для задушевных разговоров
О том, что было в старину.
И не любовницу: мне скучен
Прерывный шепот, томный взгляд, —
И к упоеньям я приучен,
И к мукам, горше во стократ.
Я жду товарища, от Бога
В веках дарованного мне,
За то, что я томился много
По вышине и тишине.
И как преступен он, суровый,
Коль вечность променял на час,
Принявши дерзко за оковы
Мечты, связующие нас[718].
Как указывают комментаторы, это стихотворение