Вас, женщин, со дня рождения сама природа охраняет от падения и соблазна. Прежде чем пасть, вы должны преступить заветную черту. На вас лежит ответственность за будущее потомство, между тем мы, мужчины, беззащитны от всех искушений и сетей, которые вы нам, женщины, расставляете на нашем пути[847].
Подобно тому как Тэффи выворачивает наизнанку топос об особой природе, физиологии женщин в том, что касается мозга и интеллектуальной деятельности, Урванцов выворачивает наизнанку тезис о ее особой природе в смысле репродуктивном: раз именно женщина рождает на свет ребенка, то она особенно осторожна и не склонна «преступать черту», тогда как мужчина, соответственно, слаб.
При этом в пьесе Урванцова инверсивно воспроизводится стереотип о том, что женщина может реализоваться только в любви: «Я люблю и возьму от любви все счастье, потому что в любви, только в одной любви вся жизнь слабого мужчины»[848]. У него присутствует мотив мужской (в пьесе, соответственно, женской) силы и женской (в пьесе — мужской) слабости, поддержанный и в финале репликой Варвары Петровны: «Остановись, Поль. Подумай. Нора — не пример тебе. Что могла свершить женщина, того не выдержат слабые силы мужчины»[849].
Появляется в пьесе Урванцова и мизогинный топос женской продажности: муж (здесь — жена) фактически покупает склонность замужней женщины (у Урванцова, соответственно, мужчины) так же, как минутные ласки женщины «падшей»; в конечном счете, они не так уж различны. У Тэффи товарно-денежный аспект выражен слабее — в виде беспокойства матери о судьбе Коли в Катином сне: «А вот мальчики меня беспокоят. Засидятся в старых холостяках. Нынче без приданого не очень-то берут… КАТЯ. Ну, Коля хорошенький»[850]. И у Тэффи, и у Урванцова товарно-денежные отношения между полами доминируют на всех социальных этажах, причем горничные (Степка у Тэффи и Коля у Урванцова) оказываются особенно беззащитны перед притязаниями «сильного пола»: «СТЕПКА (вырываясь). Пустите! Грешно вам. Я честный мужчина, а вам бы только поиграть да бросить. ‹…› Все вы так (плачет), а потом бросите с ребенком… Надругаетесь над красотой моей непорочной. (Ревет.)»[851]; «Как вам не стыдно. Пристаете, словно я „такой“, уличный. Вам поиграть да бросить, а я на всю жизнь опозоренным оставайся да слезы лей. Стыдно, барыня»[852].
Примечательно, что гендерные инверсии возникают и у Тэффи, и у Урванцова даже в мелочах. Так, отец Кати говорит, что Федор «хороший повар за кухарку; это так трудно найти, а нанимать настоящую кухарку нам не по средствам»[853] — тогда как в дореволюционной реальности, напротив, услуги «кухарки за повара» обходились дешевле. У Урванцова Поль, утешая Семена Ивановича, сетующего на постепенное исчезновение прежней красоты, говорит: «Если бы я был женщиной, я готов был бы ухаживать за вами. У вас такая красивая борода», — на что тот возражает: «Ах, Поль, когда мужчина начинает стареть и становится неинтересен, ему в утешение говорят: у вас красивая борода. Печальное утешение!»[854] «Красивая борода» здесь комически замещает «красивые глаза» стареющей или просто непривлекательной женщины.
В обеих пьесах присутствует и метарефлексия, или рефлексия второго уровня. Так, у Тэффи Коля высмеивает «шаблонность» и нереалистичность высказывания Кати о попытках достижения ею независимости, пародируя песню-марш русской революции 1905 года «Вы жертвою пали в борьбе роковой…»:
КАТЯ. Он меня нарочно дразнит. Знает, что мне тяжело… что я всю жизнь посвятила… (Плачет.)
КОЛЯ. Ха, ха! (Поет.) Жизнь посвятила и жертвою пала. И жертвою пала. ‹…›
ОТЕЦ. Ну-с, вот и я. Что у вас тут такое? Чего она ревет?
КОЛЯ. Она жизнь посвятила и жертвою пала[855].
У Урванцова Семен Иванович в списке действующих лиц характеризуется как «пожилой мужчина лет 50, со следами былой красоты на увядающем лице»[856], а затем эта характеристика появляется уже в собственной реплике персонажа, как бы «подсмотренной» им у автора: «Некоторых привлекало мое богатство, другие же были искренне увлечены моей красотой, следы которой вы еще и теперь можете заметить на моем лице. (Пудрится.)»[857].
Таким образом, при всех зафиксированных различиях сходство между двумя пьесами крайне отчетливо. При этом не нужно забывать, что у Тэффи гендерные инверсии не случайно перенесены в фантастическую плоскость и являются лишь сном, тогда как у Урванцова предстают условной реальностью уже наступившего «будущего» — укажем на авторскую помету для исполнителей: «Очень прошу ‹…› играть эту пьесу не как водевиль, а как обыкновенный психологический этюд»[858], т. е. противоположно тому, как игралась «водевильная» пьеса Тэффи. Если Катя в «Женском вопросе» видит сон как бы «в ответ» на свои мечты о несуществующем гендерном равноправии и о мести мужчинам («Как я вас всех ненавижу. ‹…› пусть они посидят в нашей шкуре, а мы, женщины, повертим ими, как они нами вертят»[859]), то у Урванцова мотивировка, каким образом наступил новый матриархат, вовсе отсутствует. Поскольку реальность созданного в пьесе мира, очевидно, в гендерно-социальном смысле очень серьезно дистанцирована от действительности рубежа веков и даже нашей сегодняшней, то зритель и воспринимает ее как предельно условную[860] — чего в «Женском вопросе», несмотря на фантастику сна, не происходит.
Сон Кати является для нее (и для зрителя) своего рода просветлением: она — парадоксально — внутренне вполне осознает то, о чем раньше мечтала «теоретически»: человеческая природа едина. Оказывается, что женщины могут так же злоупотреблять властью, как и мужчины. Этот вывод как бы «освобождает» ее, и она может выйти замуж за Андрея Ивановича, в которого взаимно влюблена, но от предложения которого раньше хотела отказаться из идейных соображений. Напротив, финал пьесы Урванцова пародийно драматичен: все остаются несчастливы. Основа этого финала, однако, та же, что и в «Женском вопросе»: любой дисбаланс власти ведет к мучениям обеих сторон.
Получается, что Тэффи мягче, добродушнее[861] и в то же время многограннее показывает: в настоящем власть находится у мужчин, и равноправие прекрасно, но человеческая природа такова, что дисбаланс будет возможен всегда — даже в потенциальном будущем. Тем не менее человек способен обрести счастье здесь и сейчас, в проблематичных условиях, не дожидаясь возникновения «нового человечества». Урванцов же пользуется гораздо более резкими тонами пародии и мелодрамы: его герой удаляется в неизвестное будущее под звуки рыданий супруги и при разрушающем хохоте зрителя. У Тэффи в финале происходит соединение героев и традиционная, хоть и внесценическая свадьба; у Урванцова — разрыв. «Судьба мужчины» — своего рода пародийная гендерная антиутопия, в рамках которой власть женщин предстает ничуть не лучшим решением, чем власть мужчин (в чем Урванцов совпадает с Тэффи), однако никаких рецептов в настоящем автор не дает, в отличие от своей предшественницы. Он демонстрирует отличное владение гендерными и жанровыми клише, а Тэффи — знание человеческой души со всеми ее несовершенствами и непоследовательностью.
Но можно ли считать это различие гендерно обусловленным? Думается, что речь должна идти скорее о мере индивидуального таланта. Другое дело — сексуализация «слабого пола» Урванцовым, которой почти нет у Тэффи: она переносит акцент с сексуально-репродуктивного аспекта отношений мужчин и женщин на социально-экономический. А главное — у Урванцова отсутствует финальный саморазоблачающий жест Тэффи, и именно в отсутствии интроспекции, честного признания себя как представителя определенного гендера несовершенным можно усмотреть гендерно обусловленное различие двух пьес.
Таким образом, рассмотрение пьесы Тэффи в культурном контексте эпохи демонстрирует как ее «типичность», так и то, насколько она перерастает «средний» уровень гендерной игры (сюжетные ходы, мена ролями и т. д.), демонстрируемый литературой и кинематографом эпохи модерна. Анализ пьесы Урванцова показывает как его зависимость от текста Тэффи, так и попытки пойти «своим путем». Он отказывается от финала, примиряющего представителей двух полов, акцентируя внимание на неизбывности иерархических и неравноправных отношений в обществе, в то время как Тэффи пытается найти гуманистический выход из тупика.
О. В. ФедунинаМортальная фемининность Серебряного века«Ошибка смерти» В. Хлебникова в контексте драматургии А. Блока
В драматургии рубежа XIX–XX веков выстраивается целый ряд произведений с особенной героиней, персонифицирующей образ смерти: в этом ряду могут быть названы как минимум «Балаганчик» (1906) А. А. Блока, «Веселая Смерть» (1908) Н. Н. Евреинова, «Ошибка смерти» (1915) В. Хлебникова. На современном этапе традицию развивает роман Б. Акунина «Любовник смерти»[862], а в сценической практике — оригинальная постановка французского музыкального спектакля «Romeo et Juliette» (2001, музыка и тексты: Gérard Presgurvic), где «немая» дева-Смерть своим танцем предвещает участь персонажей, которым суждено погибнуть.