Женщина-рыцарь. Самые необычные истории Средневековья — страница 18 из 51

– Такими вещами не шутят, – сухо ответил он.

Тогда монах побледнел, спустился на пол и на коленях пополз к распятию. Шепча молитвы, он поклонился Спасителю до земли, и только затем осмелился встать и прикоснуться губами к его лбу. От волнения у Фредегариуса тряслись руки, и вернувшись в своё кресло, он долго не мог взяться за перо, чтобы продолжать свои записи.

Робер, очень довольный произведённым впечатлением, терпеливо ждал, когда монах окончательно придёт в себя.

– Это самая большая ценность, которую я привёз из Святой земли, – сказал Робер, видя, что Фредегариус понемногу успокаивается. – Деньги, богатства – чепуха, прах и тлен, но частица Креста, на котором Иисус принял муки за всех нас, воистину не имеет цены. Это самая дорогая награда за моё участие в походе.

– Да, мессир, ваше богатство бесценно, – с душевным трепетом подтвердил Фредегариус, и, не вытерпев, поинтересовался: – А кому перейдёт это сокровище после того, как вы… Кому оно достанется после вас?

Роббер лукаво поглядел на монаха:

– Я понимаю ваш вопрос, и мы вернёмся к нему в конце нашего разговора, даю вам слово!.. А пока продолжим. Христианских святынь в Иерусалиме, в сущности, немного. До нашего прихода город в основном был застроен мечетями. Они стоят и на Храмовой горе, где раньше возвышался храм Соломона, дважды разрушенный в древние времена – сперва Навуходоносором, а после римлянами при императоре Тите. Сарацины верят, что именно с этой горы их пророк вознёсся в небо на крылатом коне, и высоко чтят это место.

Наша главная святыня – это, конечно, храм Гроба Господня; за право служить в нем отчаянно борются священники разных течений нашей веры, включая эфиопов и армян. Прежде дело доходило до драки, часто с тяжёлыми последствиями, но потом ключи от храма передали одной честной сарацинской семье, мужчины которой впускают священников для службы строго по часам, в определённом порядке.

– Ключи от храма Гроба Господня находятся у сарацин? – переспросил Фредегариус с изумлением.

– А что бы вы хотели? Продолжения раздоров на Голгофе? – возразил Робер. – Пусть уж лучше сарацины распоряжаются службой, чем христиане станут драться между собой за первоочередное право на неё. Если бы наша вера не была разделена, нам не пришлось бы прибегать к помощи иноверцев.

– Да, еретики и сектанты наносят большой вред нашей церкви. Господи, вразуми их! – сказал Фредегариус.

– Да будет так! – с готовностью поддержал его Робер. – Но страсти человеческие трудно подавить, они захлестывают нас, как волны бушующего моря, и в доказательство я расскажу вам, как сам поддался страсти в святом городе Иерусалиме. На исповеди нельзя умалчивать о своих грехах: буду правдивым до конца. Записывать вам или нет эту историю – решайте, как хотите.

Часть 9

Ангел-спаситель в женском образе. Что сближает мужчину с женщиной. Рассуждения о многоженстве и многомужестве. Разлука как наказание за слабость

– Пока мы были в походе, мы избегали женщин, потому что дали обет целомудрия, прося помощи у Бога в освобождении Святой земли, – продолжил Робер. – Забегая вперёд, скажу, что этот обет был отменён после взятия Иерусалима, а позже снова введён в рыцарских братствах.

Между тем, женщин шло за нами немало: они готовили нам еду, обстирывали нас, чинили одежду и перевязывали наши раны, полученные в боях. Самоотверженность наших спутниц была удивительной: даже прокаженные находили у них участие и уход, а со мной произошел поразительный случай. Я, раненный в сражении, упал на землю и был погребён под грудой неприятельских тел; наверное, мне суждено было умереть, но меня отыскала одна из милосердных сестёр наших и привела в чувство. Я попросил её смазать мою рану чудодейственным бальзамом, подарком доброй феи, моей крёстной, и крепко перевязать холстиной, чтобы остановить кровь. Холщовой ленты у моей спасительницы, однако, не нашлось, поскольку всё было истрачено на других раненых, и тогда она, не задумываясь ни на мгновение, отрезала густые пряди своих длинных волос и перевязала меня ими.

Моего ангела-спасителя звали… ну, скажем – Абелией; она спасла меня, а вскоре бальзам оказал свое действие, и по прошествии непродолжительного времени я вернулся к товарищам, чтобы продолжить поход. Но Абелию я, само собой, не забыл, – и вот, в Иерусалиме опять встретил её! Мы разговорились; моей благодарности не было предела, а Абелия скромно преуменьшала свою бескорыстную доброту; глаза же моей милой самаритянки излучали такую ласку и тепло, что душа согревалась под её взглядом. О, это был не коварный и лживый взор Ребекки, чьи небесно-голубые очи изображали фальшивую наивность, – нет, мягкий взгляд Абелии был полон неподдельной кротостью! Мог ли я устоять, святой отец?..

Абелия была прекрасна; её красота была не броской, но глубоко трогающей сердце. Прямые волосы, коротко остриженные теперь, светло-серые глаза, тонкие черты лица и прозрачная нежная кожа вряд ли прельстили бы любителя яркого женского обаяния, но не могли оставить равнодушным человека с деликатными чувствами. Её краса напоминала мне пейзажи моей родины, такие же непритязательные, однако трогательные своей светлой печалью и навсегда остающиеся в памяти.

Я стал искать новых встреч с моей милой Абелией; она ухаживала тогда за ранеными в госпитале, созданном в Иерусалиме, вернее, воссозданным нашими благочестивыми рыцарями. Женщинам был воспрещён вход в госпиталь, но для монашек в первое время сделали исключение, поскольку не хватало рук, а Абелию все принимали за монашку. Я присоединился к тем, кто по доброй воле решил заняться этим богоугодным делом, и таким образом, мог видеться с Абелией каждый день. Я не ходил за увечными, я помогал обустраивать госпиталь, однако каюсь, святой отец, я был движим не состраданием, обязательным для истинного христианина, и не желанием помочь слабым, но любовным влечением. В свое оправдание скажу, что через непродолжительное время я обнаружил в себе подлинное желание служить увечным и больным, более того, получил от этого занятия душевное удовольствие, которое было несравнимо с другими удовольствиями, вызванными потребностями тела.


Любовь среди руин. Художник Эдвард Берн-Джонс


Одним словом, если бы меня привела в госпиталь не земная любовь, а небесная, и если бы я не отдал земной любви богатую дань, наравне и даже большую, чем небесной, то мой поступок, безусловно, зачёлся бы мне на Страшном суде во искупление хотя бы части моих грехов.

* * *

– А как вы полагаете, святой отец, могут ли низменные мотивы вызвать высокие поступки? – спросил вдруг Робер, наклонив голову к монаху.

Фредегариус вздрогнул и провёл рукой по лицу, отгоняя дремоту.

– Низменные мотивы? – повторил он. – Могут. Сила Бога такова, что он даже злых людей заставляет творить добро. Хорошо, когда к Нему приходят в чистоте и с чистыми помыслами, но Он не отвергает и тех, кто ещё не очистился от скверны. В своей великой милости Он и им дает возможность участия в благих делах Его.

– Значит, и в нечистом сосуде может быть Божья благодать? – сказал Робер.

– Я этого не говорил, – возразил Фредегариус. – Я лишь сказал, что Бог милостив ко всем своим детям и никого не отталкивает от себя.

– Вы меня утешили, потому что я отношусь как раз к испорченным детям Божьим, но не закоренелым в своей испорченности, – произнёс Робер с мягкой улыбкой. – Повторяю, я всегда стремился к Господу и хотел быть Его достойным слугой, но часто грехи одолевали меня; вслед за святым Августином, я могу сказать о себе, что душа моя парила в небесах, а тело пребывало во прахе. Так было и в истории с Абелией: духовная близость с ней вызывала желание близости телесной, причём, последнее становилось всё больше и больше. То же самое относится к моей милой возлюбленной, с той только разницей, что для неё духовное родство было несравненно важнее плотского, и она из всех сил противилась нашему телесному сближению.

Я был причиной её грехопадения: можно ли осуждать меня за это, принимая во внимание, что я и сам был влюблён? Пусть судит Бог, а я, ничего не скрывая, признаюсь, что с самого начала знал о невозможности нашего брака. Стало быть, единственное обстоятельство, которое могло бы уменьшить мою вину, – то есть женитьба на соблазнённой мною Абелии – не должно рассматриваться на Божьем суде. Я лишь прошу Господа, чтобы он не карал мою несчастную жертву, пусть вся вина за этот грех падёт на меня.

…Да, – вздохнул Робер, – мужчина может добиться любой женщины, которую возжелает, если он имеет опыт общения с женщинами и понимает женскую натуру. А если он влюблён – не слишком, но слегка, – победа будет неизбежной. Я сказал «слегка», потому что большая влюблённость является помехой к достижению цели, ведь от большой любви теряют разум и совершают непоправимые ошибки. С другой стороны, отсутствие влюблённости тоже становится препятствием к завоеванию дамы, ибо, как я уже упоминал, женское чутье мгновенно распознаёт пустоту и фальшь в любовных отношениях. С Абелией у меня всё было по правилам: я был влюблён, но не слишком, не настолько, чтобы потерять голову. Не надо забывать и того, что у меня было изначальное преимущество перед ней: она спасла мне жизнь, а как утверждал древний мудрец, мы любим людей, которым совершили добро.

Вторым преимуществом, позволяющим мне скорее достичь желаемого, было общее дело. Здесь нечего долго распространяться: всем известно, как совместные занятия сближают мужчину и женщину. Вспомните об учёном муже и его юной ученице, о которых я рассказывал вам, – да что вдаваться в мудрёные доказательства: вы, наверное, знаете, с каким неистовством предаются любви наши крестьяне во время летних полевых работ! В каждом стогу и под каждым кустом вы обнаружите вечером влюблённую парочку, а сельские священники не успевают принимать исповеди и отпускать грехи! Случается, что и монашки с монахами… Ох, извините, святой отец! – смешался Робер под укоризненным взглядом Фредегариуса. – Прости меня, Господи, за сквернословие!..