Мы были счастливы вместе, но счастье наше было недолгим.
Робер замолчал и долго сидел неподвижно, глядя на всполохи пламени в камине.
– Чем же закончилась эта история? – осторожно спросил Фредегариус.
– Чем она могла закончиться? – печально проговорил Робер. – Горем и страданиями. Абелия была счастлива со мной, но она не могла жить во грехе. Время от времени она напоминала о моем обещании найти каноника, знающего все законы о браке. В конце концов, я уже не мог дольше тянуть и отправился на розыски.
Мне удалось найти этого каноника в церкви Святого Кирилла. Беседу с ним я начал издалека, с вопросов благочестия, а потом незаметно подвёл его к нужной мне теме. К моему великому удивлению, каноник сразу же привёл соответствующее правило. Оно гласило: «Брак, если к заключению его не было безусловных препятствий, и он свершился по всем законам Церкви, не может быть расторгнут. Но Церковь допускает, по особому приговору, разлучение супругов (separatio a mensa et thoro) навсегда или на время. Первое может быть по причине нарушения супружеской верности или по взаимному согласию на принятие монашества. Поводом ко второму могут быть: опасность для жизни, здоровья, чести одного из супругов, исходящая от другого, ненависть, жестокое обращение, продолжительная болезнь и тому подобное.
Separatio a mensa et thoro распространяется и на тот случай, когда другой супруг в продолжении более пяти лет находился в совершенно безвестном отсутствии и его местопребывание не было установлено после надлежащих розысков и дознаний. По истечении этих пяти лет вступает в силу разлучение супругов на время; затем вступает в силу разлучение навсегда, и, наконец, может быть подана просьба о расторжении брака».
Я попросил каноника разъяснить мне смысл этого закона. Он сказал, что должны быть соблюдены следующие условия: во-первых, супруг отсутствовал не менее пяти лет, не подавая вестей о себе. Это я понял, – муж Абелии пропал как раз пять лет назад, и вестей от него не было.
Во-вторых, продолжал каноник, за эти пять лет нужно принять все возможные действенные меры к тому, чтобы разыскать пропавшего супруга. Тут я призадумался. Можно ли было назвать действенной мерой расспросы Абелии о судьбе своего мужа, обращенные к его товарищам, вернувшимся с той злополучной войны? С другой стороны, что ей было делать – не самой же отправляться на розыски, не имея надежды найти его, если он убит и погребен где-нибудь в общей могиле или же упрятан в глухом подземелье вражеского замка?
В-третьих, пояснил мне учёный каноник, надо, доказав соблюдение первого условия, подать просьбу в епископский суд о separatio a mensa et thoro на время; потом, доказав соблюдение второго условия, подать просьбу о separatio a mensa et thoro навсегда, и, в конце концов, можно подавать просьбу о разводе.
Мне стало ясно, что Абелия до самой смерти будет считаться женой своего пропавшего мужа. Препоны к расторжению брака были такими большими, что нужно было потратить многие года и огромные деньги, чтобы преодолеть их, да и то надежды на успех почти не было. Мои предположения оправдались: я никогда не смогу жениться на ней.
Но что мне сказать Абелии и как быть дальше? Я мог представить ей разъяснения каноника в розовом цвете, то есть обнадежить её, сказав, что расторжения брака можно добиться. В этом случае мне следовало самому взяться за дело, собрать надлежащие свидетельства и прочее, – зная заранее, что брак расторгнуть, скорее всего, не удастся, и понимая, что я обманываю Абелию. В конце концов, нас могут привлечь к суду, так как до официального развода она является по закону женой своего мужа и её сожительство со мною можно рассматривать как многомужество, за которое полагается суровое наказание.
Нет, этот путь не приведет к добру, решил я, нам обоим придётся пожалеть, если мы изберём его. Что же остаётся? Пожалуй, только одно – показать разъяснения каноника в черном свете, то есть сообщить Абелии, что расторжение брака невозможно. Будут слёзы, будет горе, будет и разлука, но если этого всё равно не избежать, так не лучше ли нам выпить горькую чашу сейчас, чем многие годы жить в предчувствии беды? Так будет честнее и благороднее с моей стороны, и, разумеется, я не оставлю Абелию без помощи, как теперь, так и в дальнейшем.
На том я и порешил, но должен вам признаться, что мне потребовалось всё мое мужество, чтобы вернувшись домой, сообщить мой милой Абелии ужасное известие. Я не мог смотреть ей в глаза и произносил приготовленные по дороге фразы, уставившись на трещину в стене. Как сейчас помню эту изогнутую трещину, длиною в локоть, узкую по краям и расходящуюся в середине, – мне кажется, что через неё ушло в темноту всё светлое из моей жизни.
Абелия приняла мои объяснения с каким-то странным неземным спокойствием, она не заплакала, не стала задавать вопросы, лишь лицо её помертвело и покрылось бледностью.
– Я знала, что так будет, я чувствовала, – произнесла она еле слышно. – Мы согрешили и должны понести кару, иначе к чему на свете справедливость?
Я принялся возражать ей, говорил, что она не виновата в грехе, но мои слова не доходили до неё. С отчаянной решимостью она попросила, чтобы я ненадолго ушёл из дома: ей надо собрать свои вещи, прежде чем покинуть его, а при мне ей будет нелегко сделать это.
Я хотел возразить, но взгляд Абелии остановил меня: он был так кроток и одновременно полон такой небесной силою, что ослушаться было невозможно. Я в последний раз обнял её; она не ответила на мой порыв, стоя с опущенными руками, только по её телу прошла дрожь. Я выскочил из дома и, не разбирая дороги, зашагал по улице.
Я знал, что расставание с Абелией будет тяжелым для меня, но не думал, что настолько. В моей душе был ад: она корчилась в муках и вопила от боли. Не стану вам рассказывать, что я пережил, – это недостойно мужчины и воина – но, поверьте, я находился тогда на тонкой грани между жизнью и смертью.
Для того чтобы забыться я прибег к старому испытанному способу – к вину, но это коварное средство: оно облегчает наши страдания, чтобы затем усилить их. Вино – наш друг и помощник в радости, старости и болезни, но им нельзя вылечить невзгоды жизни. «Кто много пьёт, тот к беде придёт», – говорили крестьяне на моей родине. Вино – чудо, дарованное нам Богом, и, как со всяким чудом, с ним надо быть очень осторожным.
Я не был осторожен, я пил сильно и страшно, пил до тех пор, пока не почувствовал такое отвращение к себе и своей жизни, что едва не бросился на меч. Господь спас меня: я вдруг прозрел: простое и ясное решение пришло мне в голову. Если Абелия по-настоящему дорога мне, – а я убедился, что это так, – я должен быть с нею. Пусть она не примет меня как мужа: я буду с ней как брат, как друг; дадим ход делу о пропаже её мужа, а там что Бог даст.
Кликнув слугу, я приказал ему принести воды для умывания, чистую одежду, а конюху сказать, чтобы оседлал коня. Вскоре я уже был в госпитале; меня там встретили самым неожиданным образом: все вздыхали при встрече со мною, говорили сочувственные слова и напоминали о величайшем Божьем милосердии и Его неизъяснимой благодати. Причина этого стала понятна мне, когда я разыскал компаньонку Абелии: она сказала, как о чём-то само собой разумеющемся, что Абелия просила передать мне благодарность за добро, которое я ей принёс, и простить за зло, которое она мне причинила. Господь указал ей путь: она возвращается в родные места, где надеется открыть приют для осиротевших и бездомных детей. На этой стезе она и закончит своё земное существование.
Пораженный, я стоял недвижно, не в силах вымолвить ни слова.
– Когда она уехала? – спросил я, наконец.
– Вчера на рассвете, – отвечала компаньонка.
– Куда?
– В Яффу. Там ждёт попутного ветра корабль, направляющийся в наши края. Капитан возьмёт её с собой, с ним договорились, – ответила компаньонка.
Не жалея коня, я поскакал в Яффу. Конь скоро выдохся от этой бешеной скачки и мне пришлось оставить его на постоялом дворе, получив взамен полудохлую клячу, которая еле-еле дотащилась до следующего двора, где было обменена на её родную сестру, старшую по возрасту. Проклиная себя за то, что не взял смену хороших лошадей, я с огромным трудом добрался до яффского порта.
На море вздымались большие волны, штормило, и я надеялся найти поджидающий Абелию корабль у причала, но, увы, отчаянный капитан вывел его в плавание. Всё что я увидел, – это далёкий парус, то появляющийся, то скрывающийся за гребнями волн; он увозил от меня мою любимую. Вне себя от отчаяния, я хотел нанять другой корабль для погони, но на меня посмотрели, как на сумасшедшего, и наотрез отказывались выйти в море, даже за большие деньги. А я и был безумен в тот момент: помню, я пытался столкнуть с берега рыбацкую лодку, чтобы догнать Абелию, а когда мне не удалось сдвинуть лодку с места, хотел пуститься вплавь.
Волны отбросили меня назад, я упал на песок; всё было кончено, Абелию я потерял навсегда.
– Вот чем закончилась эта история, святой отец, – Робер исподлобья взглянул на монаха. – Нельзя играть чужими судьбами, если не хочешь поломать свою. Я был наказан по заслугам.
– А вы не искали Абелию, вернувшись на родину? – спросил Фредегариус, которого эта история явно задела за живое.
– Нет, не искал, можете поставить и это мне в вину, – сказал Робер. – К тому времени, когда я вернулся, мои отношения с Абелией были уже далёким прошлым, чувства сгладились, страдания забылись; у меня появились другие интересы и привязанности. Лишь теперь, в старости, я понимаю, что Абелия была мне ниспослана Богом для утешения и радости. Она спасла меня на поле боя, а могла спасти и мою душу. Бог был милостив ко мне, но я проявил неблагодарность, за что был наказан в дальнейшем.
Но прежде чем перейти к рассказу об этом, закончу о моём пребывании в Иерусалиме. Записывайте, святой отец, для вас это будет интересно.