На беду, пришла зима, и наши поездки окончились. Зима – скучное время в сельской глуши; надо обладать живым воображением и иметь какие-нибудь занятия по душе, чтобы не впасть в тоску. Предыдущие зимы я проводил в строительной лихорадке и в чтении книг, сейчас мне всё опостылело: мрачный и раздражённый я скитался по замку и невпопад отвечал моим слугам и дворянам. Они решили, что я болен, да так оно и было, потому что любовь и есть сильнейшая болезнь, от которой нет лекарств и которая может пройти только сама собой, – а может и убить больного.
Для того чтобы увидеться с Бланш, мне нужно было всего лишь доехать до её поместья, где меня, конечно, приняли бы с почётом, как дорогого гостя. Однако, что для меня была одна встреча с моей любимой, когда я хотел быть с ней постоянно, днём и ночью! И это было возможно: надо было сделать предложение, которое, по всей вероятности, было бы принято. Вот в этой-то возможности и состоял главный вопрос, мучавший меня. На одной чаше весов находились чувство долга, рыцарская честь, служение Богу, любовь возвышенная, духовная; на другой – любовь земная и простое человеческое желание жить с любимой женщиной, взять её в супруги. Вам, святой отец, должно быть, непонятны мои терзания…
– Отчего же? – возразил Фредегариус. – Обет безбрачия – это великое испытание. Мне случалось исповедовать братьев, сгоравших от любви и готовых расстричься, лишь бы соединиться со своими возлюбленными. А они, эти возлюбленные, не были помощницами страдающих братьев, не укрепляли их в вере и даже выказывали желание выйти за них замуж, если те сложат с себя духовный сан. Женщины слабы, мессир, и самая большая их слабость, как вы справедливо изволили заметить, – любовь.
– Но и мужчины слабы перед ней! – вскричал Робер. – Разве вся моя жизнь не доказывает это? Пасть жертвой любви в преклонном возрасте, на четвёртом десятке лет, будучи членом рыцарского братства, закаленным в боях воином, пройдя великие испытания в походе на Святую землю, являясь почтенным синьором, книгочеем и алхимиком, – не смешно ли? А вы говорите, женщины слабы перед любовью! Что с них взять, если такие, как я, не могут устоять перед любовными чарами?
Надо ли вам рассказывать, чем окончились мои мучительные размышления? Я нашел для себя спасительную лазейку: ведь я не присягал нашему рыцарскому братству по новому Уставу, подумалось мне, а в старом, который я поклялся соблюдать при посвящении в рыцари, ни единого слова не было сказано о безбрачии, стало быть, я не связан никакими обязательствами и могу жениться на Бланш. Понятно, что такая трактовка шла от лукавого: да я не присягал по новому Уставу, не клялся соблюдать обет безбрачия, но я знал об этом Уставе. Помните: «Кто, вступив в рыцарское братство, подобное учинит (то есть женится), из братства исторгается». Сказано чётко и ясно, однако я уверял себя, что оное относится лишь к тем, кто вошёл в братство уже после того, как утверждён новый Устав; на тех же, кто вошёл, когда он ещё не был принят, это правило не распространяется, – как не распространяются и некоторые другие, обозначенные в новом Уставе требования. Например, там говорится об обете добровольной нищеты, но я же не соблюдаю его, а не соблюдаю потому, что был принят в братство, когда это правило ещё не было обязательным. Следовательно, обет безбрачия тоже не обязателен для меня, – вот и второе веское доказательство того, что я имею полное право взять мою любимую Бланш в жены…
Эх, святой отец, умствование до добра не доводит! – вздохнул Робер. – Я имею в виду не глубокое размышление, а именно умствование: спекуляцию идеями, игру слов и подмену понятий. Это всего лишь пустота, за этим ничего нет. Недаром, все великие святые были просты и бесхитростны, как дети. Быть, как дети, нас учил Спаситель, не так ли?
Новобрачные. Художник Эдмунд Лейтон
– Так, – кивнул монах.
– Вот и меня умствование не довело до добра. Оно не дало мне жениться в молодости, зато заставило это сделать на закате жизни, – невесело усмехнулся Робер. – Прямым результатом моего глупого умствования стало то, что я поехал к Бланш с предложением руки и сердца. Её тётка была в восторге, хотя и старалась изобразить крайнее изумление, а Бланш сказала, что ждала этого и теперь совершенно счастлива.
– Любите ли вы меня? – спросил я её.
– Да, – отвечала она.
– Давно? – продолжал я допытываться.
– С первой нашей встречи, – призналась она.
Было ли это правдой? Мне хочется верить, что да. Возможно, чувство, которое Бланш питала ко мне, являлось не любовью, а влюблённостью, столь свойственной молодым девицам; возможно, это была простая привязанность или доброе ко мне расположение, однако Бланш не лгала, я действительно был ей приятен. Мне хочется верить, что расчёт уступил здесь место чувствам, во всяком случае, Бланш не была расчётливой интриганкой.
Вопрос о свадьбе был улажен в один миг: приданного я не просил, – да, собственно, и просить было нечего, – а на содержание жены не поскупился; кое-что перепало и её тётушке.
Сразу после Рождества нас обвенчали в городском кафедральном соборе. Это событие привлекло всю нашу провинциальную знать. Дамы извлекли из сундуков бабушкины уборы и надели все имеющиеся фамильные драгоценности; мужчины щеголяли в лучших нарядах, изготовленных деревенскими ткачами; даже одежда слуг была вычищена и заштопана, чего никогда не было прежде.
К своему удивлению, я обнаружил, что пользуюсь определенной популярностью, но больше всего внимания привлекала моя невеста: она была очень красива в своём свадебном платье. Это платье было спешно пошито парижским портным, проживающим в нашем городе; оно обошлось мне в круглую сумму, а требовалось всего на один раз, но я не жалел об этой трате. Бланш величественно и грациозно выступала в белом атласе, парче и шелках; её кисейная фата спускалась на длинный шлейф, который несли два пажа. Глаза моей невесты сияли ярче бриллиантов на её ожерелье; на голове Бланш, подобно короне, высился золотой венец.
Из уважения к моим заслугам свадебный пир был устроен во дворце епископа, управлявшего нашим городом. Более трехсот человек присутствовало на пиру; заздравным речам и приветствиям не было конца, так что и под утро звучали тосты, правда, большинство гостей уже не понимало, о чём в них говорилось.
Мы с Бланш покинули пиршество после полуночи, дабы свершить консумацию брака. В одной из богато убранных комнат дворца, специально приготовленной для нас, мы стали мужем и женой, а когда вернулись к столу, восторг присутствующих превзошёл все мыслимые пределы. На рассвете я увёз молодую жену в свой замок, где через день мы продолжали принимать поздравления от прибывших сюда гостей.
Так мы стали жить вместе, и супружество казалось мне раем. Выросшая под строгим надзором своей тётки Бланш не была ни ханжёй, ни недотрогой. Она охотно разделяла со мной радости земной любви, я не мог упрекнуть её в холодности. Столь же быстро она вошла в роль хозяйки поместья и уже к исходу медового месяца удивительно ловко управлялась с домашними делами, внося в нашу жизнь порядок и уют.
Единственное, что несколько портило мне настроение, было упорное нежелание Бланш говорить об отвлечённых предметах, касающихся веры, знаний и науки, – к примеру, об алхимии, – но женщина есть женщина. Она живёт тем, что видит, что имеет непосредственное касательство до неё, и я решил быть снисходительным к моей дорогой супруге. Со временем я надеялся привить ей интерес хотя бы к литературе, к поэзии, – для чего, однако, нужно было подучить её грамоте, ибо Бланш читала с большим трудом, а писала со многими ошибками.
В остальном, повторяю, я был доволен своей женой и считал, что сделал правильный выбор. Наша жизнь потекла, как по маслу: едва закончился Великий пост, мы стали выезжать к соседям и принимать их у себя; вскоре возобновились наши пикники, а ещё были охоты, приёмы в городе у епископа, турниры и прочее, что наполняет существование обычной дворянской семьи.
Иногда я тайком вздыхал о моей кроткой Абелии, вспоминая, как мы с ней жили почти что мужем и женой в Иерусалиме, когда я убедил её в возможности нашего брака. Но в то время радость совместной жизни отравлялась мыслью о греховности наших отношений и неизбежном их конце, сейчас же ничто не омрачало моего союза с любимой женщиной.
Прибавлю к этому, что брак с Бланш поднял меня в глазах моих крестьян и соседей, которые были рады окончанию моего добровольного затворничества и избавлению от «чудачеств», за которые меня осуждали. Крестьяне простили мне даже отказ от ius primae noctis, тем паче, что Бланш была заметно тронута моим воздержанием от этого права и при всех высказала мне свою благодарность.
– Не подумайте, что я забыл о помощи бедным и слабым, – продолжал Робер. – Не ограничиваясь милостыней, я построил, с любезного согласия бенедиктинцев, при их монастыре приют для сирот и содержал его на свой счёт. В этом приюте работали также два врача, приглашенные мною из Испании, из славной Саламанской школы, и любой страждущий от болезней мог обратиться к ним, не заботясь о деньгах.
Во всех этих начинаниях моим добрым помощником был наш сельский кюре. Золотой старик, право слово! Вы знаете, святой отец, какова жизнь деревенского священника: служба в церкви, крестины, свадьбы, похороны, изгнание нечистой силы из жилищ, крёстные ходы с мольбой о даровании дождя, крёстные ходы с молитвами о прекращении дождя, крёстные ходы с мольбой о защите полей от грызунов и жуков, молитвы о спасении от чумы, холеры и прочих болезней, – и так далее, и так далее. А ведь ему приходится ещё передавать личные пожелания прихожан Господу, причём, они полагают, что он не меньше значит, чем апостол Пётр, и все его обращения к Богу непременно должны выполняться.
– Мне это знакомо, – улыбнулся Фредегариус. – Не далее как три месяца тому назад ко мне обратились два человека из тех, что живут возле нашего монастыря. Обоих звали Мишелями, и оба они просили, дабы я вознёс молитвы к Святому Михаилу, их небесному покровителю. Однако смысл их просьб был прямо противоположен: один хотел, чтобы Святой Михаил поднял цены на зерно, а другой – чтобы он снизил их.