– А, проснулась! – весело сказал отец, обратившись к Инессе. – А мы решили тебя не будить: в кои-то веки поспишь подольше, грех небольшой! Иди завтракать, а после приходи сюда. Мастер пришёл, скоро возьмётся за работу.
Когда Инесса, наскоро поев, вошла в комнату, там никого не было. Она взяла одну из кисточек, лежавших на столе, чтобы рассмотреть необычную красную краску на ней.
– Осторожно, это киноварь, в старину её называли «драконья кровь», – раздался голос за спиной Инессы. – Испачкаете платье, не отмоете – так и останется красное пятно.
Инесса живо обернулась и увидела высокого молодого мужчину, который с ласковой усмешкой смотрел на неё. Мешковатая рабочая одежда не только не скрывала, но, наоборот, подчёркивала стройность его фигуры; из-под мягкого берета выбивались пряди густых чёрных волос, а глаза были небесно-голубыми, точь-в-точь такими, как у Иисуса на фреске в церкви.
Дыхание Инессы перехватило, и она едва смогла произнести:
– Я осторожна, я не испачкаюсь.
– Давайте знакомиться, – сказал мужчина. – Меня зовут Мариус, я буду расписывать здесь алтарь. А вы, конечно, дочь хозяина? И зовут вас?.. – он вопросительно посмотрел на неё.
– Инесса, – ответила она.
– Какое необыкновенное имя, – улыбнулся Мариус. – Оно имеет двоякое значение: по-латыни: «Бурная, как стремнина быстрой реки»: а если по-гречески: «Кроткая, как агнец». Какое значение подходит вам?
– Я собираюсь принять постриг, – с вызовом, будто защищаясь от чего-то, сказала Инесса.
– Жаль, что такая красота увянет за монастырскими стенами, но, может быть, этого не случится? – он пристально поглядел на неё. – Мне кажется, первое значение вашего имени важнее второго.
– Откуда вам знать? – всё так же вызывающе сказала Инесса.
– Хороший живописец обязан видеть внутреннюю сущность того, что изображает, иначе ему не облечь это в надлежащие формы. А я – хороший живописец, смею вас уверить, – усмехнулся Мариус.
– Надеюсь! – воскликнул Игнацио, входя в комнату. – Иначе за что я плачу тебе столько?.. Ну, рассказывай, как ты собираешься рисовать?
– Вас интересует, как я буду растирать и смешивать краски, как наносить их, и прочие подробности? – вежливо спросил Мариус, пряча усмешку.
– Да зачем мне это?! – возмутился Игнацио. – Меня не интересуют секреты твоего ремесла… Расскажи, что ты хочешь тут намалевать.
– С вашего позволения, я буду писать алтарные изображения вот на этих трёх досках, – Мариус показал на них. – На центральной я напишу, то есть намалюю, как вы выразились, нашего Спасителя.
– А, распятие! Понимаю, – сказал Игнацио. – Но у нас в этой самой комнате уже было большое распятие, – кстати, где оно?
– Я отнёс его в подвал, – сказал Мариус. – Ведь распятие или, скажем, картина Страшного суда больше подходят для церкви, где собирается много людей. Они должны помнить о муках, которые принял за них Спаситель, и последнем суде, который он совершит по приказу Отца небесного и вынесет окончательный приговор всем когда-либо живущим на земле. Но для домашнего алтаря лучше подойдёт изображение Христа в окружении его близких на небесах, ведь они тоже попали на небеса. Справа стоит Пресвятая Дева и две её сестры – родная, тоже Мария, и двоюродная, Елизавета, а слева – его бабка с дедом, Иоаким и Анна. Некоторые знатоки Священного Писания говорят, что у Иисуса были ещё родные братья и сёстры, общим числом не менее шести, но мы не станем их изображать, ибо это вопрос спорный. Зато за спиной Пресвятой Девы мы поместим Иосифа, земного отца Иисуса, о котором нет сомнений.
– Как тебе это? – Игнацио взглянул на Инессу.
– Такого я нигде не видела, но это не противоречит Писанию, – ответила она.
– Ладно, будь по-вашему, – охотно согласился Игнацио. – У всех, у кого есть домашние алтари, в центре – распятие, а у нас будут Христос с близкими на небесах – пусть люди удивляются!.. Ну, а по краям?
– Сцены из земной жизни Иисуса. Скажем, свадьба в Кане Галилейской и остальное, – ответил Мариус.
– Ага! Как в церкви! – воскликнул Игнацио. – Что же, это можно… А ты чего вздрагиваешь? – спросил он Инессу.
– Ничего, знобит, – повела она плечами.
– В такой тёплый день? Уж не простыла ли ты? Пойди к матушке, пусть она даст тебе вина с имбирём и лимоном, – встревожился Игнацио.
– Я здорова, отец, – ответила Инесса. – Так, пустяки…
– Она здорова, – подтвердил Мариус. – Посмотрите, какие у неё румяные щёки, какие алые губы, как блестят глаза: можете не беспокоиться, ваша дочь в полном здравии.
– Тоже мне, лекарь! – презрительно фыркнул Игнацио. – Хотя, по правде говоря, я и им не доверяю ни на грош… Нет, ты, всё-таки, выпей вина и ляг в постель; иди, не спорь со мной! – повторил он, обращаясь к Инессе. – Ну а ты приступай к работе, – приказал Игнацио, повернувшись к Мариусу. – Помни, если не закончишь алтарь к зимнему Николе, вычту деньги из твоего вознаграждения.
Инесса провела в постели три дня, отец и мать не разрешали ей вставать. На четвёртый день она, поднявшись по обыкновению до восхода солнца, помолилась и поспешила в алтарную комнату. Мариус был уже здесь; он покрывал доски, предназначенные для алтарных изображений, какой-то едко пахнущей жидкостью.
– Доброе утро, мадонна. Вы, как я вижу, ранняя птичка: подобно жаворонку просыпаетесь с первыми лучами солнца, – сказал он. – Пришли посмотреть на мою работу? Смотреть пока нечего – готовлю доски под роспись. Это не интересное, но очень важное дело: если не приготовить доски как следует, изображение может потускнеть со временем.
– Но вы уже знаете, что напишете? – спросила она. – Кроме свадьбы в Кане Галилейской?
– Вы спрашиваете по велению отца? Он боится, как бы я не написал чего-нибудь лишнего? – усмехнулся Мариус.
Инесса невольно рассмеялась:
– Да, он так и сказал! Но я спросила, потому что мне самой хочется узнать.
– Тогда ответьте: почему вы вздрогнули, когда я упомянул о свадьбе в Галилее? – спросил Мариус.
– Мне кажется, этот один из лучших моментов в жизни Иисуса – счастливых моментов. Ему так мало счастья выпало в земной жизни, – удивляясь своей смелости, ответила Инесса.
– Верно, – кивнул Мариус, – его жизнь уж никак не назовёшь счастливой. Однако были в ней и другие кое-какие радости: любовь, например.
– Любовь? – Инесса снова вздрогнула. – Какая любовь?
Мариус слегка улыбнулся:
– Я имею в виду Марию Магдалину. А вы о чём подумали?
– Разве это правда? – вместо ответа спросила Инесса. – Священник объяснял нам, что Магдалина была обращённая Христом грешница – и только.
– Насчёт обращённой грешницы ваш священник прав, но истинная правда заключается в том, что Магдалина была женой Иисуса, – сказал Мариус. – Мне доводилось бывать во Франции, куда бежала Магдалина со своими сыном и дочерью, детьми Иисуса, после конца его земной жизни; туда же его ученики переправили свекровь Магдалины, Пресвятую Деву. Там до сих пор втайне показывают могилы обеих, а Пресвятая Дева пользуется в этой стране особым почитанием: в честь неё выстроены главные соборы Франции, в которых хранятся её вещи, ставшие реликвиями. В Шартре вы даже можете увидеть её покров, в котором она рожала Иисуса.
– Я слышала об этих реликвиях, но… – замялась Инесса.
– Но не осмеливаетесь поверить? – закончил за неё Мариус. – Отчего? Вам известно, конечно, что жизнь Иисуса покрыта многими тайнами, или есть иная причина того, что вы не хотите верить в его земную любовь?
Инесса смутилась, боясь, что он разглядит то, что было в её душе.
– Так что же вы собираетесь написать на досках по краям? – перевела она разговор на прежнюю тему.
Мариус улыбнулся и отвёл взгляд.
– С левой стороны будут эпизоды детства и юности Иисуса, – стал он рассказывать. – Самые простые эпизоды: на первой картине Мария кормит новорожденного Иисуса грудью; на второй – Мария и Иосиф купают младенца Иисуса, а он смеётся и поджимает ножки. Далее: Иисус, уже научившийся сидеть, играется в колыбели, а мать умиляется, глядя на него. А вот он, подросший, шалит на улице с мальчишками, а на следующей картине Мария шлёпает его за шалости.
Ещё далее – Иисус в плотницкой мастерской помогает отцу, подает ему рубанок и слушает наставления; на следующей картине отрок Иисус проповедует в храме, а учёные-книжники и священники стоят вокруг мальчика и внимательно его слушают.
Наконец, он прощается с родными и уходит в мир для проповеди своего учения; собралась вся семья: отец с матерью, дед с бабкой, тётки – в общем, все кто будут потом вместе с Христом на небесах. Иосиф опечален, Мария плачет – она знает, что должно свершиться предначертанное, сына её ждёт великая судьба, но она предчувствует и страшную участь, которая ему уготована. Иисус просит у неё прощения, ему жаль расставаться с матерью, но он не может по-другому.
– В нашей церкви ничего этого нет, – сказала Инесса. – Единственный эпизод детства, когда совсем маленький Иисус сидит на коленях матери, но у него лицо взрослого человека, он очень серьёзен, а Мария как-то странно улыбается и смотрит куда-то вдаль.
– Это наследие былых времён, когда изображать Спасителя и его семейство можно было лишь по строгим канонам, – кивнул Мариус. – Сейчас, слава Богу, правила смягчились, и мы можем показать Иисуса-человека. В этом же ключе я напишу картины из последних лет его жизни; эти картины будут на досках по правую сторону. На первой из картин Иисус начинает проповедовать на рыночной площади в Коразиме, но на него не обращают внимания, все заняты своими делами. Единственные его слушатели – это блаженный с лицом идиота, удивлённо вытаращивший глаза, да компания молодых повес, которые смеются над Иисусом.
На другой картине он с Петром и Андреем, – которые, как известно, были рыбаками, принявшими учение Христа, – жарит рыбу на берегу Галилейского озера. Берег пустынен и тёмен, никого вокруг нет, лишь эти трое сидят у костра и беседуют.