– Я вижу, – сказала Инесса. – Всё, как вы говорили: Иисус в окружении своей семьи на небесах. Очень хорошо написано и цвета яркие, особенно синий.
– Лазурит. Дорогая вещь, его привозят с Востока, цвет действительно необыкновенный, – кивнул Мариус.
– Ты спроси её о том, о чём хотел спросить меня, – подтолкнул его Игнацио.
– Лицо Иисуса ещё не закончено, как вы можете заметить, – сказал Мариус. – Я сомневаюсь, какое выражение ему придать: полагалось бы просветлённое и немного отрешённое: он же на небе, земные страдания кончены, больше уже ничего плохого для него не случится. Но мне хочется, чтобы в лице было сожаление о земной жизни: как бы ни была она тяжела, в ней есть много привлекательного.
– Это верно! – ухмыльнулся Игнацио.
– Главное, о чём он жалеет, – о любви. О простой земной любви, которой уже не будет на небесах, – продолжал Мариус. – Там будет вечная бестелесная любовь, но ведь это совсем другое, как вы считаете? – он посмотрел на Инессу.
Она почувствовала, как вспыхнули её щёки.
– Да, другое… – прошептала она.
– Что? – не расслышал Игнацио. – Чего ты шепчешь? Скажи громко!
– Я вас понял, мадонна, – сказал Мариус, и взгляд его значил больше, чем слова. Инесса затрепетала всем телом; её участь была решена.
– …Я полюбил тебя с первой минуты, едва ты вошла в комнату, – страстно говорил он ночью, покрывая поцелуями её руки. – Какое мучение было знать, что я могу потерять тебя навсегда!
– И я, и я полюбила тебя! – восклицала она, прижимая его голову к своей груди. – Я хотела убежать, спрятаться, – какая глупая! Если бы ты не пришёл ко мне сегодня, я не смогла бы жить, я умерла бы! Мы никогда не расстанемся, – никогда?
– Никогда! – он обнял её, целуя щёки и губы.
– Любимый мой, единственный мой, – шептала она…
Когда утренней свет озарил комнату, Инесса, усталая и счастливая, с улыбкой спросила:
– Мы грешники? Нас искусил дьявол?
– Нет, – засмеялся Мариус. – Дьявол это зло, а какое зло в любви? Не тревожься, всё будет хорошо.
– Я теперь ничего не боюсь, – возразила она. – Лишь бы быть с тобой рядом.
– Мы всегда будем вместе. Я попрошу твой руки, мы женимся; у нас будет свой дом и много детей, – сказал он, прижимая её к себе. – Ты думаешь, твой отец не отдаст тебя за меня? Отдаст, он человек практичный: он знает, что живописцы сейчас хорошо зарабатывают, и, в конце концов, ему же надо кому-то передать своё состояние? Кому же ещё, как не родным внукам?
Инесса тоже засмеялась:
– Ты такой же практичный, как он, а мне всё равно, что скажет отец, лишь бы быть с тобою.
– Мы всегда будем вместе, – повторил Мариус. – А сейчас мне надо идти: в доме скоро проснутся.
– Побудь со мной немного, – Инесса ещё крепче прижалась к нему. – У нас ещё есть время…
– …Плохо спала? Круги под глазами, – встретил её отец, когда она сошла вниз. – Нельзя так много молиться, ты себя погубишь… А я уезжаю сегодня: прибыл посланец от моих друзей, намечается выгодное дельце, надо срочно ехать. Обещай, что ты не уйдёшь в монастырь до моего возвращения, а не то прокляну!
– Обещаю, – Инесса покорно склонила голову.
– Вот и умница, – он поцеловал её в лоб. – И не спускай глаз с богомаза: пока тебя не было, он работал ни шатко, ни валко. Вот, где он сейчас, например? Поди, спит, бездельник!
– Не беспокойтесь, отец, я придумаю, как его занять, – сказала Инесса.
…Мариус быстро рисовал что-то грифелем на небольшом листе.
– Ты мне покажешь? – спросила Инесса, сидевшая перед ним.
– Какая ты нетерпеливая! – ответил он. – Подожди немного, последние штрихи… Смотри, – он снял лист с подставки и повернул к ней.
– Это я? – выдохнула она. – Как красиво!
– Тебя надо писать в цвете: твои золотистые волосы, синие глаза, алые губы, нежную просвечивающую кожу. Когда-нибудь я напишу твой портрет, – сказал он.
– Мне и этот нравится, – возразила Инесса. – Ты мне подаришь его?
– Бери, он твой. Нос только немного не получился – твой чудесный, слегка вздёрнутый носик, – Мариус шутливо дотронулся до него.
– Щекотно! – засмеялась Инесса. – Но ты совсем забросил алтарь.
– Скучно, – я уже знаю, как всё будет выглядеть, осталось изобразить, а это скучно, – пожал он плечами. – Замысел всегда интереснее его воплощения.
– А со мной? Со мной тебе тоже скучно теперь? – спросила она.
– О, нет! – возразил он. – В тебе столько загадочного, волнующего, необыкновенного – я никогда не перестану восхищаться тобой.
– Ах ты, проказник! – она погрозила ему пальцем и добавила, спуская платье с плеч. – Я награжу тебя за портрет прямо сейчас.
– Что, здесь? А если кто-нибудь войдёт?.. И это скромная послушница, которая готова была похоронить себя в монастыре? – воскликнул он, целуя её вновь и вновь.
– Не вспоминай, – прошептала Инесса. – Я большая грешница, но мне ничуть не стыдно.
В другой раз она сидела и смотрела, как Мариус пишет Деву Марию, кормящую маленького Иисуса.
– Ты волшебник, как тебе это удаётся? Пресвятая Дева совсем как живая, – говорила Инесса. – Сколько в ней радости, сколько умиления, с какой любовью она смотрит на своего ребёнка! Ты будто сам познал радость материнства: ты, случаем, не вынашивал и не рожал дитя?
– Каждый мой герой – это я, – ответил Мариус совершенно серьёзно. – Я Дева Мария, я Иосиф, я апостолы, я Иисус и я Иуда, прости Господи! Я должен стать каждым из них, чтобы понять, какие они, и написать правдиво. Иной раз я настолько вхожу в образ, что действительно становлюсь тем, кого изображаю: вот сейчас мне кажется, что это я кормлю своё дитя: посмотри, мои соски не набухли, из них не сочится молоко? – он шутливо обнажил грудь.
– Дай попробую, – она прильнула губами к его соскам. – Молока нет, но они очень чувствительные; как напряглись!
– Не искушай меня, – взмолился он. – Погоди, руки помою, они в краске…
…Когда он писал сцену ухода Иисуса из отчего дома, Инесса была печальна.
– Отчего ты грустна? – спросил Мариус.
– Мне жалко Марию, – вздохнула Инесса. – Какая она несчастная – расстаться с тем, кого любишь больше всех, зная, что его ждёт ужасная судьба! Нет ничего хуже для женщины, чем это.
– «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесет много плода», – ответил Мариус.
– Это верно! – Инесса осенила себя крестом. – Но мне всё равно жалко её; я бы так не смогла… Мы никогда не расстанемся, – никогда? Скажи мне ещё и ещё!
– Никогда! Верь мне, – он неловко обнял её, стараясь не испачкать краской.
– Иди ко мне! – прошептала она…
Игнацио приехал домой в прекрасном расположении духа. За столом он хвастался, какое удачное дельце ему удалось провернуть, и Мариус решил, что настал благоприятный момент для объяснения. Дождавшись, когда Игнацио, сытый и довольный, зашёл в алтарную комнату, чтобы посмотреть, как продвигается работа, Мариус сказал:
– По-моему, лучше всего у меня вышли семейные сцены. Семья – великая вещь, вы не находите?
– Это ясно, как день, – кивнул Игнацио. – Говорят, мой дом – моя крепость, а я скажу: моя крепость – моя семья… Эх, что за напасть мне с дочерью! Оно бы, конечно, радоваться надо, что Инесса решила посвятить себя Богу, однако она у меня одна: уйдёт в монастырь и некому будет скрасить мою старость. А мы-то с женой о внуках мечтали!
– А если не уйдёт? – загадочно произнёс Мариус.
– То есть как? Она, что, передумала? – Игнацио недоверчиво посмотрел на него.
– Пока вас не было, многое переменилось, – уклончиво ответил Мариус, а потом, набравшись духу, выпалил: – Мы с Инессой полюбили друг друга; мы хотим обвенчаться и просим вашего благословения.
– Что?! – Игнацио открыл рот и выпучил глаза. – Когда же вы успели?
Мариус улыбнулся и пожал плечами:
– Любовь приходит в одно мгновение.
– Негодяй! – закричал Игнацио. – Да как ты посмел?! И ты ещё просишь моего благословения, наглец! Уж лучше пусть уходит в монастырь, чем будет твоей женой!
– Но вы только что говорили… – хотел возразить Мариус.
– Я и подумать не мог об эдаком! – перебил его Игнацио. – Стоило мне ненадолго отлучиться – и нате вам! Права пословица: «Если мужчина и женщина остаются наедине, то не для того, чтобы читать «Отче наш»»! А моя-то тихоня, смиренница!.. И далеко у вас зашло?
– Боюсь, вы ещё больше рассердитесь, если я отвечу, – сказал Мариус.
– Мерзавец! – заорал Игнацио с такой силой, что у него вздулись жилы на шее. – Я убью тебя!
Мариус бросился к дверям и выскочил на улицу. Игнацио побежал за ним, но не догнал; тогда он вернулся в алтарную комнату и принялся громить всё, что попалось ему под руку.
Инессу посадили под замок: Игнацио поклялся, что сам отвезёт её в монастырь ко дню почитания святой Агнессы. Весть о грехопадении Инессы быстро разлетелась по городу: все были поражены этой новостью, и только старуха Севериора злорадствовала:
– Я знала, что так и будет: эта девчонка – сущий бесёнок. А вы твердили, что она святая! Как же, святая, – видали мы таких святых!
Чем ближе подходил назначенный день, тем больше сомнений возникало у Игнацио: надо ли отвозить дочь в монастырь, ведь это означало похоронить её заживо. Конечно, брак с каким-то безвестным богомазом тоже не был хорошим выходом, но ведь будут внуки, наследники и продолжатели семейного дела, – не отдавать же, в самом деле, всё нажитое монастырю!
Размышляя и так, и эдак, Игнацио должен был признаться себе, что если бы не данная им клятва, он, может быть, согласился бы на замужество Инессы, однако она должна была сама попросить об этом. Если бы она плакала, умоляла Игнацио, валялась у него в ногах, просила прощения, он, пожалуй, простил и благословил её, но Инесса держалась на удивление спокойно, будто была рада такому исходу. Это было обидно для Игнацио, и он решил выполнить свою клятву.