Не заставляя себя упрашивать, дворяне принялись за еду, они воздали должное и винным погребам короля, причем, старые воины больше налегали на арманьяк, отцы семейств наполняли бокалы хересом, а дамы и девицы пили мальвазию; Генрих же предпочитал всем винам терпкое бордо.
Наевшись и напившись, гости развеселились. Послышались забористые истории, без которых в этих краях не обходилось ни одно застолье, раздались взрывы хохота мужчин и хихиканье женщин. Генрих подмигнул мажордому. Тот зазвонил в колокольчик и прокричал:
– Танцы, господа! Кавалеры, приглашайте дам! Танцы, господа!
Дворяне тяжело поднялись из-за стола и пошли в большой зал. Музыканты заиграли медленную мелодию первого танцевального выхода. Дамы и кавалеры, разбившись на пары, грациозно прошлись по кругу на радость старикам и на зависть тем, кто не участвовал в танце.
Король не пригласил никого, хотя каждая дама с замиранием сердца ждала, что он пригласит именно её. Скрестив руки на груди, он вместе со своими приближенными стоял у окна.
– Танцуйте, друзья, – говорил им Генрих. – Общение со мной менее приятно, чем вон с той блондиночкой, например, или с этой брюнеткой. Какая грудь, так и рвется из корсажа!.. Вперёд, господа! Добывайте себе пока славу в амурных сражениях, а потом придет черёд марсовых битв!..
Едва он остался один, к нему подошла статная рыжеволосая девица в пурпурном платье.
– Сир, позвольте вас спросить?
– О чем вам будет угодно, моя прелесть!
– Отчего вы не танцуете, сир?
– Оттого, что нет охоты, моя прекрасная любопытствующая.
– А если я попрошу вас пригласить меня?
Генрих рассмеялся.
– Вы обезоружили меня вашей наивной хитростью! Позвольте пригласить вас на танец, моя несравненная. Извините, если я был нелюбезен с вами.
Появление короля среди танцующих вызвало бурный восторг и внесло заметное оживление в ход бала. Запыхавшиеся кавалеры огромными платками вытирали пот со лба, дамы обмахивались веерами, слуги не успевали подавать прохладный лимонад и фруктовый лед. Старики решили, что в зале стало слишком шумно, и удалились на террасу, где можно было спокойно поговорить или вздремнуть.
Рыжеволосая девица ни на шаг не отставала от короля.
– Сир, – вкрадчиво шептала она, – ваше обаяние столь велико, что ни одна женщина не устоит перед вами. Ходят слухи, что счет ваших любовных побед перевалил за сотню. Это правда?
– Я не собираю трофеев на поле любви и не веду им счёта.
– О, вы – рыцарь, сир! – девица низко склонилась перед королем, что давало возможность лучше рассмотреть её глубокое декольте.
– Но рыцарь должен быть верен даме сердца, – с намеком сказал Генрих, поклонился и вышел из зала.
Он приказал вызвать в библиотеку своих придворных. Когда они пришли туда, Генрих небрежно уселся на краю стола, постукивая пальцами по стоявшему на полу огромному глобусу.
– Вы звали нас, сир? – спросили они.
– Да, друзья мои. Мне пришла в голову презабавная идея. Мне кажется, у наших дам весьма игривое настроение. У меня есть план… – Генрих наклонился и принялся нашептывать что-то окружившим его молодым дворянам. Выслушав его, они громко расхохотались.
– Вы согласны осуществить мою затею? – спросил он, переждав смех.
– Мы ваши слуги, сир, – ответили они.
…Бал был в самом разгаре; один танец сменялся другим, а быстротечные романы завязывались с такой лёгкостью, будто дамы только и ждали, чтобы их обольстили. Внезапно из дверей выскочили молодые придворные Генриха; в считанные минуты они погасили все свечи в зале. Гости изумились, но подумали, что это какой-нибудь сюрприз. Однако того, что затем случилось, никто не мог себе представить: в наступившей темноте молодые друзья короля набросились на дам и принялись целовать их, а некоторые решились на гораздо большее, чем простые поцелуи.
Раздался отчаянный женский визг. Отцы и мужья несчастных жертв остолбенели от неожиданности, а может, не осмелились мешать королевской шалости. Когда через некоторое время в зале всё же зажгли свечи, многие дамы были, увы, окончательно опорочены! Веселье прекратилось, смущённые гости стали торопливо покидать королевский замок.
Утром король, как обычно, приготовился слушать доклад своего министра. Но на этот раз Рони не спешил докладывать; он был очень мрачен.
– Ну, что же вы молчите? Я жду. Впрочем, вид у вас сегодня неважнецкий: не страдаете ли вы несварением желудка? – поинтересовался Генрих с самым невинным выражением лица.
– Благодарю вас, сир. Я здоров, поскольку предпочитаю молиться вместо того, чтобы ходить на бал, – угрюмо ответил Рони.
– Полноте, друг мой! Чем сердиться на шутку, лучше посмеяться над ней!
Но Рони обиженно поднял брови и сказал:
– Мой отец верой и правдой служил вашей матушке, покойной королеве…
– Я никогда не забываю этого.
– Я, по мере моих слабых сил, стараюсь служить вам, государь…
– Я это ценю.
– Я работаю с утра до вечера во имя процветания вашего королевства…
– Я знаю, что лучшего министра мне не найти.
– Я, ни минуты не сомневаясь, отдам жизнь за вас…
– А я скорее дам отрубить себе правую руку, чем расстанусь с таким помощником!
Тут обычно хладнокровный главный министр не выдержал и прослезился, вытирая слезы тончайшим батистовым платочком. Генрих обнял Рони:
– Что вы, мой друг! Что бы я делал без ваших советов, и во что бы превратилось наше королевство без вас? Поверьте, я отношусь к вам как к родному брату!
Тогда Рони убрал платок и отстранился от короля.
– Позвольте же мне, ваше величество, на правах брата сказать вам, что событие, произошедшее вчера на балу, потрясло всех добропорядочных жителей нашей страны и уронило ваше достоинство в их глазах.
– Как непрочно мое достоинство, если его так легко уронить, – заметил Генрих.
– Тысячи добрых дел перечеркиваются одним неблаговидным поступком, – высокопарно произнес Рони.
– Вот как? По-моему, вы слишком строги, мой друг. А я где-то читал, что тысячи неблаговидных поступков искупаются одним добрым делом. Не помните, где могла быть написана подобная чушь?
Рони поперхнулся. Откашлявшись, он сказал:
– Не следует забывать, сир, что вам уготована великая судьба. Позаботьтесь о своем величии!
– Но мне совсем не хочется о нём заботиться. Я даже, честно говоря, не представляю, что такое величие и как о нём надо заботиться. Лучше я буду делать то, что умею: управлять, с вашей помощью, государством и стараться улучшить жизнь моих подданных… Ладно, мой дорогой министр, я вижу, что сейчас не время для деловых бесед. Жду вас с докладом завтра поутру. В утешение вам могу добавить, что я раскаиваюсь во вчерашней шалости.
– Душу надо беречь смолоду, избегая не только дурных поступков, но и греховных помыслов, – назидательно проговорил Рони.
Апостольский вид и мудрые стариковские изречения Рони настолько не соответствовали его цветущему молодому облику, что Генрих прыснул от смеха:
– Черт возьми, не стать ли вам пастором? Ну, ну, не хмурьтесь! Я же сказал, что раскаиваюсь. Прощайте, до завтра!..
Оставшись один, он проворчал:
– Весь в своего отца: тот отчитывал меня, когда я был ребёнком, и этот туда же! Хотя он младше меня, я иногда чувствую себя перед ним просто мальчишкой.
Генрих долго расхаживал по комнате, а потом сказал:
– Все-таки он прав, вчера я перегнул палку. Но мне показалось, что многие дамы, плакавшие после нападения моих молодцов, не очень-то сопротивлялись им в темноте, когда не было видно, чем они занимаются. А рыжеволосая девица… Как это она отыскала меня в потёмках? Господи, прости мне мои прегрешения!..
Случай на балу помог Генриху примириться со своей возлюбленной. Она была до крайности раздосадована тем, что король развлекается без неё, и ревновала его к дамам, присутствовавшим на празднике, поэтому злорадно рассмеялась, узнав о проделке Генриха, и тут же решила простить его. К счастью, ей ничего не было известно о рыжеволосой девице.
Тем не менее, когда Генрих пришел мириться, его возлюбленная была холодна и неприступна. Тогда он, уверяя её в своей любви, встал на колени и смиренно попросил прощения. Могла ли она не простить, если перед ней стоял на коленях тот, кто ни перед кем, кроме Бога, не становился на колени? Получалось, что король приравнивает её к самому Господу – вот куда возносит женщину мужская любовь!
Примирение было полным и закончилось бурными ласками, а через неделю Генрих устроил еще один праздник специально в честь своей возлюбленной, и все дамы, пострадавшие на предыдущем балу, получили дорогие подарки от государя. А рыжеволосую девицу Генрих выдал замуж за одного достойного дворянина, который сразу после свадьбы был отправлен постоянным королевским представителем в далёкую страну с тем условием, чтобы он непременно взял с собой свою молодую жену.
Штурм Кагора
Королевское войско выступило в поход. Впереди ехал сам Генрих в окружении своих друзей. Глядя на них, он вспоминал, как пятнадцать лет назад они мчались с ним через всю Францию, спасаясь от погони, и думал о том, сколько всего произошло с тех пор.
За прошедшие годы он навел порядок в Наварре, и его маленькое королевство процветало, в то время как остальные области Франции, потеряв единое управление, погрязли в хаосе и междоусобицах. И люди все чаще вспоминали Генриха Наваррского, веря, что став государем всей страны он выведет её из того кошмара, в котором она пребывала. Но правители больших областей и те ловкачи, которые привыкли ловить рыбку в мутной воде, не хотели подчиняться Генриху; с ними надо было воевать и он начал войну.
Его небольшое войско направлялось к сильной крепости Кагор, преграждавшей дорогу в центральные районы Франции. Откровенно говоря, Генрих не представлял, как он с таким войском сумеет взять эту крепость, но был уверен, что она будет взята, ибо сама судьба вела его. И он сумел передать свою уверенность в победе солдатам, они были бодры и полны отваги. Весело вышагивали солдаты по дороге, распевая задорную песню о храбром воине, который лихо брал приступом крепости и девичьи сердца, и города отдавали ему свои ключи, а девушки – свою любовь.