– А это я у тебя должна спросить, что случилось, Мить! Только сразу предупреждаю – не надо меня обманывать!
– Да не собираюсь я тебя обманывать…
– Тогда ответь – у тебя есть кто-то, да?
– В каком смысле – кто-то?
– В смысле – другая женщина! Ты же прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю! Ну, ответь мне, только честно?
Митя смотрел на нее по-прежнему слегка насмешливо – казалось, выражение его лица ничуть не изменилось. У Кати даже надежда внутри мелькнула – а может, это все и неправда и нет никакой другой женщины? Вон он и не смутился даже, и взгляда не отвел… А она сидит, мечет громы и молнии, со стороны очень смешно выглядит, наверное, – приревновала женушка честного мужа!
– Кать… – устало произнес Митя, дотронувшись пальцами до ее ладони, лежащей на столе. – Ты действительно так уж сильно хочешь знать всю правду, Кать? Зачем она тебе, скажи?
Надежды рухнули, разбились вдребезги. Кате показалось даже, что она слышит этот болезненный стеклянный звон… И в горле пересохло от волнения, и голос получился прерывистым, тоже будто больным.
– Да… Да, я уверена… Мне нужно знать правду… И глупо спрашивать, зачем она мне нужна, Мить. Ты же сам понимаешь, как глупо. Говори мне правду, Мить. Я слушаю…
– Ну, если так… Пожалуйста, что ж. Да, у меня есть другая женщина. Ты удовлетворена моим признанием, Кать? Ты же так этого хотела…
– Ты… Ты издеваешься надо мной сейчас, да?
– Ничуть… Ты очень хотела знать правду, ты получила эту правду. Только и всего.
– И… Что теперь дальше? Ты уйдешь к этой женщине, да?
– Нет, зачем… Никуда я не уйду. Ты моя жена, и я не вижу причины что-то менять.
– А я? Мое мнение на этот счет тебя не интересует?
– Да отчего ж? Могу тебя выслушать, если хочешь. Давай, начинай.
– Но это… Это же подло, Мить! Что значит – могу выслушать? Что ты хочешь этим сказать? Мол, поговори, возмутись да успокойся на этом? Или что ты мне сейчас предлагаешь – смириться с тем, что у тебя есть другая?
– Хм… Вопрос интересный, конечно. Значит, смирения ты не хочешь, чувство собственного достоинства тебе этого не позволяет, правильно?
– Да… Да, именно так, Мить. Не позволяет. Это же очевидно.
– А как быть с моим чувством собственного достоинства, Кать? Ты об этом не думала?
– Я не понимаю сейчас, что ты мне говоришь… При чем тут…
– А при том! Я ведь не игрушка в твоих руках, которой можно управлять как захочешь! Я молодой мужик, мне по полной программе еще жить хочется! Самоутверждаться как-то хочется, понимаешь? А ты… Сделала меня дедушкой в сорок лет…
– Я сделала?! Да что ты говоришь, как ты можешь!
– Могу, Кать. Могу. Ты ведь сама все за меня решила тогда, с Лёлькой… Ты такое решение приняла, меня лишь перед фактом поставила. Мне ж ничего не оставалось, как только принять… А я не готов, понимаешь? Не готов… Я и сам не предполагал, до какой степени не готов…
– Значит, тебе нужна эта другая женщина… Чтобы таким образом самоутвердиться, что ли?
– Ну, если сказать грубо… Пусть будет так, да…
– Что ж, теперь мне понятно… Значит, не хочешь быть дедушкой… Стало быть, и Темочку ты не любишь, если так…
– Да при чем тут Темочка?! Что ты опять переворачиваешь все с ног на голову, Кать? Конечно же, я его люблю… И ответственности с себя не снимаю, ты же знаешь… И Лёльку люблю, и тебя тоже люблю!
– И меня любишь? Это как же, Мить?
– Да. Люблю. Как жену люблю, как мать моего ребенка, как…
– Как бабушку своего внука, ты это хочешь сказать? – грубо перебила его Катя и даже хохотнула злобно, едва сдерживая слезы.
– Да, если хочешь! И никогда тебя не брошу! Будем жить, как жили, ничего не меняется! Будем внука растить… Я же не снимаю с себя ответственности, я же обеспечиваю вас всех, правда? Деньги в семью приношу?
– Но я не смогу так жить, Мить, как ты этого не понимаешь? Жить и знать, что у тебя есть другая… Пусть и для самоутверждения, как ты говоришь… Нет, я не смогу, Мить…
– А у тебя есть выбор, Кать?
– Ну, знаешь… Это уже удар ниже пояса!
– Да нет, что ты… Это просто жизнь, Кать.
– Да какая это жизнь, ты что? Ты же сейчас мне свои условия навязываешь, унижаешь меня… Пользуешься тем, что у меня нет другого выбора, что Темочка еще маленький, и я не могу пойти работать… Это подло, Мить, подло!
– А я так не считаю, Кать. В конце концов, ты должна была делать какую-то скидку на эту мою… Как ты говоришь, подлость… Когда принимала решение поступить с Лёлькой так, как поступила… И вообще, давай прекратим этот бесполезный разговор, чего мы ходим вокруг да около! Да, я позволяю себе кое-какие мужские радости, но не более того. Из семьи я не уйду никогда, можешь быть во мне уверена. Но большего от меня не требуй…
– Чего – большего? Любви?
– Да я ведь уже сказал, что люблю тебя и буду любить! И Лельку люблю, и внука! И все, и хватит об этом! И не заводи со мной больше таких разговоров, пожалуйста! Как жили, так и будем жить дальше! И вообще, я ужасно устал… Мне завтра полночи за рулем торчать, я выспаться должен! И ты давай ложись, поздно уже…
Митя ушел в спальню, а она так и осталась сидеть на кухне. Дышала с трудом. Даже испугалась вдруг, что не сможет встать со стула… А если встанет, то упадет как подкошенная. И слез почему-то не было. Наверное, обиделись слезы, слишком старательно она их сдерживала во время этого ужасного разговора.
Сколько так просидела – не поняла… Может, пять минут, может, час. Время шло, и мыслей никаких не было. Первое, что пришло в голову, было похоже на издевательство, прозвучало в голове горестной иронией: «Ну что, в сорок лет жизнь только начинается, да? Это тебе повторяли недавно на все лады? Вот и давай, начинай свою жизнь, коли так…
Митя, любимый муж… Да как же ты мог? Зачем ты так со мной, Мить? Взял и уничтожил одним разговором… Перечеркнул все, что было хорошего…
Никогда тебе этого не прощу. Никогда. И жить с тобой больше не буду. Уйду.
А куда уйдешь-то, скажи? Некуда тебе уходить, дорогая. Ты полностью от него зависишь, у тебя Темочка на руках…
Тогда выгоню его к чертовой матери! Он теперь чужой человек! Пусть уходит к своей любовнице, с ней и живет! А я не могу, не могу…»
Закрыла глаза, сжалась, чтобы не слышать ответа изнутри… Потому что Митя ведь ясно дал понять, что никуда не уйдет. Потому что это и его дом тоже, это его семья. И обязанности перед своей семьей для него святы.
Тогда что же это получается? Замкнутый круг? Живи, принимай свою жизнь, какая она есть, и не вздумай роптать? Лучше поплачь, если хочешь душу облегчить, и дальше живи…
И в самом деле заплакала. Слезы потекли так обильно, будто и впрямь торопились принести хоть какое-то облегчение. И вздрогнула, когда услышала рядом сонный, испуганный голос Лёльки:
– Мам, ты чего? Почему плачешь? Случилось что-нибудь, мам?
– Да ничего, Лёль… Не обращай внимания, это я так… Просто мне захотелось поплакать, и все.
– Но я же слышала, что вы с папой долго разговаривали о чем-то… Мне даже показалось, что вы ругаетесь. Это из-за меня вы ругались, да, мам?
– Нет, Лёлечка, нет… Ну что ты…
– Не хочешь рассказывать, да?
– Не хочу, Лёль. Не могу пока.
– Ну мам… Я ведь переживаю из-за тебя! И ни за что теперь не усну! Расскажи, а?
– Нет, Лёль, нет. Не могу, прости. Может, потом… Иди, Лёлечка, иди спать. Мне одной побыть надо… Иди, пожалуйста.
Лёля вздохнула, пожала плечами, ушла. А она расплакалась еще горше – да что ж такое, даже дочери рассказать стыдно! Так стыдно, будто сама виновата во всем случившемся!
А может, и впрямь сама виновата? Может, Наташа права, и она сама свою беду сотворила, собственными руками?
Но ведь нельзя так думать, нельзя! Она же не для себя старалась, а для дочери! Ведь не было тогда другого выхода, не было! А если бы не приняла нужного и правильного решения… Как бы у Лёльки потом жизнь сложилась? Так и шла бы по своей судьбе женщиной-пустоцветом?
Да, не для себя старалась, для дочери. А на деле вышло, семью разрушила. Конечно, Митя очень жестоко с ней сейчас поговорил, и она этого вовсе не заслужила. И поступил жестоко, решив даже не скрывать присутствие в своей жизни другой женщины. Ведь знает, что у нее сейчас другого выхода нет, как принять от него то, что есть! И что ж это получается? Сама, своими благими намерениями дорогу в ад вымостила?
Вот он, семейный ад, наступил уже. И как теперь жить во всем этом – неизвестно…
Следующий месяц после того разговора с Митей Катя прожила как во сне. Маетном сне, кошмарном. Днем, когда Мити дома не было, еще можно было жить как-то, хоть и через внутренние мучительные диалоги с мужем…
Ох уж эти внутренние диалоги! Даже не диалоги, а монологи мучительные! Настойчивые, беспокойные, выматывающие, душу наизнанку выворачивающие. И все время в них вопрос неприкаянный звучит горечью – как же так, Митя, за что, за что? Я же как лучше хотела! А ты… Ты же настоящий предатель, Мить! Я уйду от тебя, уйду…
На этом «уйду» все и заканчивалось. Будто она отсрочку душевную получала, некую индульгенцию. Вот придет, мол, время, и я уйду… И жила как-то, и хозяйство домашнее привычно вела, и с Темочкой возилась. А вот когда Митя приходил поздним вечером, тут и наступал настоящий кошмар! Не знала она, как себя вести, терялась как-то. Самой казалось, будто уменьшается в размерах до унизительной незначительности, становится фарфоровой статуэткой, практически в хозяйстве ненужной, которую и выбросить жалко, и в доме держать ни к чему…
Наверное, в каждом доме такие статуэтки из прошлого есть – пастушки фарфоровые, балеринки, собачки, слоники. Никому в голову не приходит их со своим положением сравнивать. А ей вот пришлось. Так маетно пришлось, что схватила в одночасье свою балеринку, которая лет тридцать покорно простояла на полке в гостиной, и шарахнула ее в стену изо всех сил… Потом ползала по полу, собирала осколки, рыдала. Жалко было балеринку-то. Это ж детская память еще, чей-то подарок…