— Но вы же знаете про порох… Значит… А я? Куда везете меня?
— Ты не дослушала, — недовольно буркнул он. — Испокон веков все правители, кому хватало храбрости и сил, приводили из вашего мира жен. И рождались от них истинные повелители. Сильные телом, храбрые духом. Которые могли вести за собой войска и которые дарили благоденствие своему народу. А ворота закрылись. Сначала никто не опечалился, кроме старых колдунов и мудрецов. Однако уже через несколько десятилетий роды обмельчали. Войны разорили города. Вслед за армиями шагал мор. Голод косил крестьян. Царила смерть. Мудрецы взвыли к богам. И тогда посреди сей разрухи солдаты нашли девушку, говорящую на чужом языке и диковинно одетую. Они хотели над нею надругаться, но колдун остановил их, пригрозив карами. И отвел девушку к своему императору. Она родила ему повелителя. Проклятье запечатало ворота. Но оно же призывает раз в столетие женщину, которая рождает очередного императора.
— Я рожу… императора? — язык вновь онемел, и я едва выговорила длинное слово.
— Я! — веско ответил старик, воздев палец к небесам. — Ждал этого пятьдесят лет. Большую часть своей жизни. Я читал звезды, я возносил молитвы богам. Они указали мне путь к тебе. Именно я отвезу тебя императору.
— А если я не хочу? — возмутилась я. — Я домой хочу, в свою квартиру!
— Глупая! Зачем я дарил тебе уши, если ты ими не пользуешься! — посох ударил меня по пальцам, я уже ученая, ловко отпрыгнула в сторону. — Говорят тебе, нет пути назад! Один у тебя путь! И бежать тебе некуда. За тобой охотятся целые отряды, день знали все. Поэтому я тайно еду лишь с этим дураком. Чем нас меньше, тем легче проскочить. Мой император мудр и справедлив. А если тебя увезут в пустыни к варварам? Они до сих пор приносят в жертвы младенцев. Так же и поступают с матерью повелителя, дабы стал он еще кровожаднее и сильнее, на тридцатый день жизни его поят материнской кровью.
Я вздрогнула. Мне с трудом верилось в услышанное. Я нужна для детопроизводства. Моей кровью могут напоить ребенка. Я никогда не вернусь назад. Никогда.
— Глупый, глупый старик! — крикнула я и бросилась бежать в темноту. Не пробежала и нескольких шагов, как Людо сшиб меня своим телом, и прижал к земле.
Я лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись в колени и плакала. Старик, напевая, готовил очередное зелье, Людо поил ослов, они шумно тянули воду. Никому не было до меня дела.
Горные ночи были прохладными, вскоре я была вынуждена смирить гордость и вернуться к костру. А утром я увидела дорогу. Пыльная, каменная, она тянулась между горных вершин. По ней ехали груженые повозки, их было удивительно много. Я уже отвыкла от других людей и удивленно озиралась. Спустились к дороге мы, когда солнце уже было в зените, поэтому перед тем, как влиться в поток, остановились поесть и справить нужду. Я привычно, не поморщившись, выпила приготовленный для меня отвар. О том, что старику нельзя доверять, я вспомнила примерно через полчаса. На меня навалилась апатия. Я отстраненно наблюдала за людской толпой, у меня даже не было времени испугаться ее гомона. Люди голосили на разных и совершенно не понятных для меня языках. Порой я слышала вплетения уже знакомой мне речи, на ней мы говорили со стариком. Как же он все-таки обучил меня понимать его язык? А слышать? А говорить? Вопросов было больше, чем ответов.
На задке повозки, что ехала перед нами, сидел смуглый мальчуган лет семи. У него так же, как и у земных детей его возраста, вместо двух передних зубов зияла дыра. Он гордо улыбался, радуясь дню, новым впечатлениям, даже пыли, что взбивалась копытами животных. Я хотела улыбнуться и помахать малышу, но мое тело отказывалось меня слушаться, несмотря на то, что мыслила я довольно трезво. Бросила гневный взгляд на старика, но он и бровью не повел. Остаток дня я дремала прямо сидя на осле, я уже почти мастерски обучилась этому делу и умудрялась не падать. Но сейчас Людо, видя мою беспомощность, привязал меня к седлу веревками. И на том спасибо.
Горы тянулись нескончаемой чередой. Если бы не эта дорога, они стали бы неодолимым препятствием. Тянулась она извилисто, порой сужаясь и образовывая длинные заторы, то проходила по краю пропасти. К вечеру она расширилась настолько, что мы, как и прочие, встали на ночлег. Загорелись костры, запахло едой. Щербатого мальчишку я давно потеряла из виду и сейчас развлекалась тем, что разглядывала женщин. Неподалеку от нашего костра расположились несколько семейств. В одном женщины были говорливыми, смуглыми и синеглазыми. Пожалуй, я б сравнила их с цыганами. Они шумно переговаривались, мужчины курили трубки, женщины готовили что-то пряно пахнущее, вокруг носились дети. Женщина, даже девушка с другой стоянки была совершенно другой. Такая светлокожая, что вплоть до темноты пряталась под зонтом. Волосы ее были почти белыми. Я бы предположила, что она альбиноска, но глаза ее были хоть и светлыми, но голубыми. Я не раз ловила ее взгляд. Лицо ее было прикрыто узорчатым подобием чадры, но, скорее всего, от пыли. Сопровождала ее пожилая женщина, почти такая же светлая, ее лицо было открыто. И несколько конных мужчин. Ее повозка, даже скорее карета была самой богатой из всех мною сегодня виденных. Девушка стояла, дожидаясь, пока подготовят шатер, затем скользнула в него и более не выходила.
К ночи снадобье меня почти отпустило, оставив после себя усталость и апатию. Ела и пила я осторожно, принюхиваясь, старик ухмылялся. Однако вновь была облапошена, и весь следующий день так же тряслась сонно на ослике. Единственное мое развлечение было — шептать слова. Я распевала их на разный лад, повторяла и ворочала такой не податливый поначалу язык. Получалось все лучше и лучше, теперь меня легко бы понял посторонний человек, да и старик, слушая меня, почти не морщился. Теперь я могла бы убежать. Хотя порой ловила себя на мысли: это незнакомый, чужой мир. Возвращение домой, судя по всему, невозможно. Так стоило ли бежать? Так ли страшна участь мне уготовленная? В прошлой жизни я отдала бы все за то, чтобы иметь ребенка, самых что ни на есть пролетарских, не императорских кровей. Но какое то злое, детское упрямство, чуждое мне, заставляло поднимать голову и заученно твердить 'убегу, убегу, убегу'. Не хотелось думать, что моя судьба в руках придурковатого мужика и мерзкого старика.
Пейзажи тем временем менялись. На второй день дорога, которая сумела каким-то образом пробиться, извернуться между скалами и горными массивами, сдалась перед напором камня и поползла наверх. Мы все поднимались, воздух становился легким и совсем прозрачным. Дорога сузилась, шла лишь в два ряда, а затем и вовсе уткнулась в каменную стену. Я подняла голову и обомлела. Над нами возвышались две скалы, и промежуток между ними был выложен высокой каменной стеной. Одну скалу венчала самая настоящая башня, она гордо торчала чуть не в самом небе и щетинилась окнами бойниц. По верху стены ходили воины, на них были шлемы с забралами и длинные кольчуги. За их спинами висели луки, а в ножнах мечи. Я выдохнула. Это было самое настоящее средневековье. Та самая сказка, которая манила меня к себе и вдруг стала сбываться.
Мы в порядке очереди приблизились к распахнутым воротам. В них тоже стояли воины. Вид они имели утомленный донельзя.
Каждый проходящий должен был подойти к толстому усатому мужчине, ответить на его вопросы и оплатить проход. Как я не старалась, так и не услышала, что сказал старик, но увидела, что в его ладонь перекочевало три тусклых монеты. Стражник скользнул по нам равнодушным взглядом, и мы прошли.
Дорога, все такая же узкая, поднималась ввысь горным ущельем. Романтику пути как сдуло, причем ветром. Он врывался в этот коридор и несся напролом, неся тучи пыли. Более страшного сквозняка я еще не встречала. На небе клубились тучи, люди вокруг меня опасливо поглядывали ввысь. Я представила, каково будет в этом ущелье в сильный ливень, их опасения разделила и поежилась. Все старались идти как можно скорее, а учитывая, что повозок было много, а дорога узкой, толчея стояла страшная.
Дождь все-таки начался. Я вжала голову в плечи. Под ногами забурлили ручьи, моим ослам пришлось несладко, а я порадовалась, что не иду пешком. Впереди что-то случилось, раздался громкий скрежет и крики. Все бросились туда, Людо тоже, меня неудержимо манило за ним, благо неприятный душ почти привел меня в норму. Старик, не успевший меня остановить, теперь пытался пробиться ко мне через толпу. Ущелье впереди раздавалось вширь, одна из его стен раскалывалась, образуя ворота в пропасть. Туда грязевым потоком несло лошадей и упряжь. Сочувствующие очевидцы пытались ее вытянуть, из рук в руки передавали скарб, снятый с повозки, пытались угомонить ревущих детей, громко стонал раненый мужчина. Старик нагнал меня и крепко схватил за локоть. Однако к нему подбежала цыганка — это была их упряжь — и умоляюще затараторила, показывая на раненого мужчину. Старик нашел взглядом Людо, кивнул ему на меня и пошел за женщиной.
Лошадь не удержалась и скользнула вниз, телега накренилась и поднялась, все дружно вскрикнули. Мужики бросились тянуть ее, в надежде вытащить обратно на дорогу, и на какое-то мгновение скрыли меня от глаз Людо. Этого мне хватило.
Я поднырнула под чью-то руку и в считанные мгновения скрылась в толпе. Надолго моего везения не хватит, на этой дороге меня отыщут в два счета, нужно прятаться. Я врезалась в чьи-то потные тела, огибала упряжки, сорвала с головы красный платок, чтобы быть менее заметной. От бега у меня уже кололо в боку, голова закружилась. Я врезалась в препятствие и вскинула глаза. Передо мной была та самая богато украшенная карета. Мужчины, что окружали ее, сейчас привстали в стременах, пытаясь разглядеть, что творится впереди. Женщины, недовольные остановкой, тоже вышли и стояли по ту сторону, переговариваясь. Дверца прямо передо мной была приоткрыта. Я видела салон кареты, скамьи устеленные покрывалами. Они спускались почти до пола, под ними стояли баулы с вещами. На мгновение заколебавшись, я скользнула внутрь и ужом заползла под то сиденье, где было больше места. Торопливо поджала ноги к груди и зат