– Не знаю, мне почему-то стало плохо, наверно, потому, что давно не была на воздухе…
– Стошнило? Ах, как нехорошо!..
Тучный доктор Тагава согласно кивал головой. Он был в теплом пальто, его жена – в шерстяном костюме и меховой шапке, надвинутой до бровей. Изящная и стройная Йоко вполне могла сойти за их дочь.
– Не хотите ли прогуляться с нами? – предложил Тагава.
– Вам полезно размяться, немножко разгоните кровь, – добавила его супруга.
Пришлось принять приглашение. Йоко с тоской прислушивалась к стуку их каблуков и шарканью собственных комнатных туфель. Пароход по-прежнему сильно качало; нужно было все время удерживать равновесие, и Йоко с трудом подавляла досаду.
Доктор Тагава пытался использовать каждую паузу в разговоре с женой для того, чтобы вовлечь Йоко в беседу, но госпожа Тагава всякий раз спешила ответить за нее и тем самым лишить ее возможности сказать что-нибудь. Разговор не клеился, но Йоко это радовало, по крайней мере, она могла подумать о своих делах.
Словно забыв о ней, супруги Тагава болтали о разных пустяках. В том состоянии душевного напряжения, в котором находилась Йоко, ее не интересовала их бессмысленная болтовня, она скорее раздражала, так как мешала сосредоточиться на своих мыслях. Но вдруг Йоко уловила слово «ревизор», произнесенное госпожой Тагавой, и ей показалось, будто она наступила на иголку. Она стала прислушиваться к дальнейшему разговору со смутным беспокойством, которое никак не могла подавить в себе.
– Он, видно, человек бывалый, – промолвила госпожа Тагава.
– Пожалуй, да, – согласился муж.
– Говорят, мастер играть в рулетку.
– В самом деле?
Супруги умолкли. Йоко вся обратилась в слух, надеясь услышать еще что-нибудь о ревизоре, но они, по-видимому, не собирались больше говорить о нем, и Йоко, разочарованная, вернулась к своим мыслям. Однако после длительной паузы госпожа Тагава опять заговорила о Курати:
– Так неприятно сидеть рядом с ним за столом.
– Что же, тогда попроси госпожу Сацуки поменяться с тобой местами.
Йоко пыталась в темноте разглядеть лицо госпожи Тагавы, которая в это время шутливо возразила мужу:
– Но супругам не полагается сидеть за столом рядом. Не правда ли, Сацуки-сан?
Она, смеясь, повернулась к Йоко, хотя ничуть не интересовалась ее мнением. И вдруг, будто только сейчас вспомнив о своей спутнице, госпожа Тагава начала обиняками выспрашивать подробности ее прежней жизни. Время от времени господин Тагава любезным тоном вставлял какое-нибудь слово или фразу. Йоко отвечала сдержанно, стараясь не слишком уклониться от истины, но постепенно вопросы стали касаться самых интимных вещей, и Йоко подумала, что госпожа Тагава лишена такта светской дамы, какой, по-видимому, себя считает. Собственно говоря, ничего обидного в этих вопросах не было, но Йоко воспринимала их почти как публичное оскорбление. С назойливым любопытством госпожа Тагава расспрашивала о мельчайших подробностях, касавшихся не только Йоко, но даже Кимуры. Для чего это ей понадобилось? Порой старики находят некоторое утешение в том, что многословно и нудно рассказывают о далеком прошлом… Но Йоко не старуха. Она не станет ворошить прошлое, с которым решила покончить… Однако ответить Йоко не успела – Тагава посмотрел на часы: «Без десяти восемь, пора возвращаться в каюту». Спускаясь по трапу, госпожа Тагава, то ли не замечая состояния Йоко, то ли делая вид, что не замечает, вдруг осведомилась:
– А что, ревизор и к вам заглядывает?
Этот кажущийся невинным вопрос привел Йоко в ярость. Быть может, ответить колкостью? Йоко это умеет! Но она проговорила нарочито спокойно:
– Да нет, совсем не бывает, – сделав ударение на слове «совсем», чтобы вызвать у госпожи Тагавы сомнения.
– Правда? – понизив голос, произнесла госпожа Тагава, все еще притворяясь, будто не понимает настроения Йоко. – А нас он навещает так часто, что это начинает меня стеснять.
«Напыщенная дура!» – хотелось крикнуть Йоко. С этой минуты в ней укрепилась враждебность к госпоже Тагаве – а может быть, это была просто ревность? Если бы госпожа Тагава оглянулась сейчас на Йоко, она в страхе спряталась бы за спину супруга. Впрочем, Йоко успела бы молниеносно, как всегда, изобразить на лице радушие и приветливость. Йоко молча откланялась и ушла к себе в каюту.
Там было по-прежнему душно. Тошнота прошла, но лучше Йоко не стало. Швырнув боа на пол, она опустилась на диван.
Йоко не узнавала себя. Случалось, что у нее сдавали нервы и она места себе не находила, тогда она не выносила запахи, которых другие просто не замечали; ей казались нелепыми и оскорбляющими взор цвета одежды; все окружающие почему-то представлялись глупыми куклами; облака, тихо плывущие по небу, вызывали головокружение. Но такого, как сегодня, с ней никогда не бывало. Ей казалось, что даже нервы шумят, как деревья на ураганном ветру. Йоко с силой скрестила ноги, сжала пальцы правой руки в кулак и вонзила в него крепкие, как алмаз, зубы. По всему телу мелкими волнами пробегала дрожь, как при ознобе. Что это – от простуды или от жары? Йоко не могла понять. Она обвела взглядом каюту, заваленную вещами, с открытым чемоданом посередине. Раздражающий туман заволакивал глаза. Среди прочих вещей Йоко заметила визитную карточку ревизора, схватила ее, разорвала и бросила. Но это оказалось слишком легко, и, сверкая глазами, Йоко стала искать что-нибудь попрочнее, чем этот кусочек картона. Вдруг она заметила, что занавеска на двери не задернута. Словно ошпаренная – ведь ее могли увидеть в этом состоянии, – Йоко вскочила с дивана. Ей даже померещилось, что за дверью мелькнуло чье-то лицо. Тагава? Его жена? Нет, не может быть. Они ведь ушли к себе. Ревизор?..
Йоко похолодела, словно ее увидели голой. По телу пробежала дрожь. Недолго думая, она схватила валявшееся на полу боа, прижала его к груди, потом вытащила из чемодана шаль и выскочила из каюты.
Пароход качало, деревянные его части как-то особенно зловеще скрипели и скрежетали в ночной тишине. Угрюмо светился неподвижный огонек свечи в гироскопе.
По-прежнему за бортом одна на другую громоздились волны. Из огромных труб валил дым. Прорезав безлунное небо, дым низко стлался над морем – угольно-черный Млечный Путь.
13
Во тьме ночи облака угадывались лишь там, где не было видно звезд. Молчаливое небо отсвечивало стальным блеском, то уходя в головокружительную высоту, то угрожающе нависая над головой. Казалось, оно раскинуло необъятные крылья над темным океаном. А оттуда, из мрака, с ревом вздымались волны. Они кидались друг на друга, с грохотом разбивались о борт судна, и Йоко чудилось, будто из глубин океана доносится чей-то вопль:
– О-о, о-о, оэ, оэ!
С трудом сохраняя равновесие на зыбкой, буйно раскачивающейся палубе, она кое-как добралась до мостика и, плотно закутавшись в шаль, прислонилась к белой стене рубки. Тут она, по крайней мере, была защищена от разбушевавшейся стихии. Снасти над головой скрипели и стонали под напором ледяного северного ветра. Здесь, близ Алеутских островов, было очень холодно, и просто не верилось, что сейчас только конец сентября. Но Йоко почти не ощущала холода. При каждом вздохе застывшая ткань кимоно касалась нежных сосков, вызывая чувственное наслаждение. Ноги окоченели, и Йоко их не чувствовала. Она впала в транс, похожий на сон, ей мерещилась странная волнующая музыка. Йоко словно плыла, мерно покачиваясь, и ее обволакивало какое-то удивительное тепло. Перед ее неподвижным отрешенным взглядом в медленном танце в такт качке судна проходили, мерцая, бесчисленные звезды. Напряженным басом гудели снасти, и в этот гул врывалось тремоло моря: «О-о, о-о, оэ, оэ!» Быть может, это взывала о помощи чья-то душа. А волны разбивались о борт парохода – они вели теноровую партию. Звуки превращались в предметы, предметы – в звуки, они смешивались… Йоко уже не понимала, зачем вышла на палубу. Думы ее витали в этом наполненном музыкой мире грез и, подобно ласточке, то взмывали вверх, то камнем летели вниз.
Унижение, унижение… Мысли уперлись в стену, сплошь выкрашенную в один холодный, мертвящий цвет – цвет унижения. На стене с ритмичностью, вызывающей головокружение, назойливо двигались лица госпожи Тагавы, ее мужа, ревизора. Раздосадованная Йоко тщетно пыталась стереть их. Бледное лицо госпожи Тагавы, бросающей на Йоко ехидные косые взгляды, колыхаясь, уплывало вверх, как пузырьки во взбаламученной воде. Но не успевала Йоко облегченно вздохнуть, как ревизор устремлял на нее дерзкий немигающий взгляд, проникавший в самую душу. «Почему Курати и госпожа Тагава так волнуют меня? Как это отвратительно! Что за судьба…»
Презирая себя, Йоко в то же время готова была ответить на взгляд Курати с привычным кокетством. Душа ее оказалась в плену множества удивительных огоньков, похожих на те, что прыгают в закрытых глазах, обращенных к солнцу, образуя беспорядочный узор. Звезды продолжали двигаться в медленном танце. «О-о, о-о, оэ, оэ!» В сердце Йоко вспыхнул гнев, заслонив собою все видения. Постепенно гнев утих, и Йоко снова очутилась в бесконечно унылом, бесцветном, будто мертвом, мире. Какое-то время Йоко находилась в состоянии прострации и ничего не понимала.
Как прыгают и мечутся искры, вместе с дымом поднимаясь из трубы, так летали видения в темных глубинах памяти Йоко. Лица, бесконечные лица, они всплывали перед глазами по мере того, как Йоко опасливо пробиралась по лабиринтам самых сокровенных воспоминаний. В конце их длинной вереницы появился мужчина в ослепительно-красном длинном кимоно. Музыка, звучавшая в душе Йоко, сразу стихла, и в грохочущей пустынной тишине раздались звуки склянок, холодные, будто ледышки: «Кан-кан, кан-кан, каан…» Но Йоко не обратила на них внимания, она силилась узнать мужчину в красном. Он смутно напоминал Кимуру, но сколько Йоко ни вглядывалась, ей так и не удалось ничего разобрать. «Не может это быть Кимура! – беззвучно крикнула Йоко. – Кимура мой муж. Зачем бы он стал надевать эту нелепую красную одежду… Бедный Кимура! Наверно, уже приехал из Сан-Франциско в Сиэтл встречать меня и сейчас ждет, сгорая от нетерпения, а я здесь разглядываю мужчину в красном. Сгорая от нетерпения? Возможно! Но ведь я знаю, каким будет этот Кимура после того, как я стану его женой. До чего же гадки мужчины. Кимура, Курати – все одинаковы… Ну вот, опять вспомнила про Курати. Ладно, приеду в Америку, буду жить спокойно, следуя велени