аю, что и думать о ваших делах… об одном только прошу. Если вы собираетесь расстаться с Кимурой-куном, то пусть он узнает об этом как можно скорее. При мысли о нем мне так горько!
– Но, судя по письму, Кимура, кажется, верит мне? – спросила Йоко. Кото молчал. Йоко уже не в силах была сдерживать волнение. В такие минуты в речах ее появлялась убедительность, подавлявшая собеседника. По-прежнему ласково глядя на Кото, она заговорила дрожащим от едва сдерживаемого гнева голосом, собираясь рассказать все, что накипело у нее на сердце.
– Ну, довольно. Госпожа Исокава насильно выдала меня замуж за Кимуру, хотя я сразу сказала, что не хочу выходить за него. А теперь, не пожелав даже выслушать моего объяснения, готова посоветовать Кимуре расторгнуть брак. Это меня раздражает, просто выводит из себя. Да, да, я не из тех женщин, которые прощают причиненное им зло. Вы с самого начала отнеслись ко мне с предубеждением и надавали Кимуре разных советов. Можете говорить ему что угодно, я не стану возражать… Но знайте – именно потому, что вы самый близкий друг Кимуры, я полагалась на вас больше, чем на кого бы то ни было. Решилась даже побеспокоить вас своей просьбой прийти. Не забавно ли? Кимура верит и вам, и мне, я верю и Кимуре, и вам, вы же верите одному Кимуре, а во мне сомневаетесь… Впрочем, погодите… Сомневаетесь – не то слово. Да. Вы просто не можете заставить себя верить мне… Раз так, у меня нет иного выхода, как призвать в советчики хотя бы того же Курати-сана. Сколько бы меня ни порицали, одной мне очень трудно, да еще с сестрами на руках.
Кото, который сидел, согнувшись чуть ли не вдвое, выпрямился и, слегка волнуясь, сказал:
– Я думаю, вам не подобает так говорить. Если из-за этого человека вас напрасно осуждают…
Он не успел закончить фразу. В комнату вошел одетый в кимоно Курати, который, по расчетам Йоко, должен был давно уехать в Йокогаму. Даже для Йоко появление Курати было неожиданным, и она предостерегающе посмотрела на него. Но Курати, как бы не замечая ни ее взгляда, ни Кото, тяжело опустился на циновку возле хибати.
Кото, видимо, догадался, что это Курати, и как-то подтянулся, приняв еще более строгий вид. Не пытаясь возобновить прерванный разговор, он сидел молча, опустив глаза. Пользуясь тем, что Кото не мог видеть его лица, Курати сделал Йоко знак глазами, чтобы она спровадила гостя. Йоко, хоть и не поняла, в чем дело, решила повиноваться. К счастью, Кото молчал, и Йоко даже не стала знакомить его с Курати. Она налила мужчинам, а потом сама стала спокойно пить чай. Кото встал.
– Ну, я пойду. Мы, правда, не успели обо всем поговорить, но тем не менее я позволю себе откланяться. Остальное сообщу письмом, если в этом будет необходимость.
Он поклонился одной только Йоко и вышел. Йоко, как была в наряде гейши, проводила его до вестибюля.
– Простите меня. Сегодня все как-то неудачно получилось. Но мне бы очень хотелось увидеться с вами еще раз. Приходите непременно. Очень прошу вас. Хорошо? – шепнула она Кото. Но тот ничего не ответил и ушел, не попросив даже зонта, хотя шел дождь.
– Ну, не глупо ли с твоей стороны врываться в такой момент, мог бы немного обождать, – упрекнула Йоко Курати, вернувшись в комнату. Курати допил чай и с шумом отодвинул чашку.
– Ты все хочешь его одурачить, а я вижу, он парень въедливый и упорный. С дураками нужно держать ухо востро, если даже они дураки явные. Поговорила бы с ним еще немного и увидела бы, что из всех твоих хитростей ничего не выйдет. И вообще, зачем тебе с ним связываться? Не понимаю! Конечно, если ты никак не можешь выбросить Кимуру из головы, тогда дело другое.
Курати, снисходительно усмехнувшись, взглянул на Йоко, и ей показалось, будто ее окатили холодной водой. А вдруг Курати догадался о ее намерении не отпускать от себя Кимуру до тех пор, пока она прочно не завладеет Курати? Чтобы успокоить ее, Курати должен официально на ней жениться, иначе говоря, развестись с женой, это очень важно. А пока ни в коем случае нельзя упускать Кимуру. Если же поднимется скандал из-за газетной заметки и Курати потеряет место, то тем более благоразумно держаться за Кимуру, хоть и жаль его немного. Однако от Курати Йоко всячески скрывала свои соображения, собиралась лишь вскользь намекнуть ему о разводе.
– В такой дождь как-то не хочется ехать. Может, поедим юдофу[38] да спать ляжем? – предложил Курати.
Он хотел было прилечь, но Йоко заставила его сидеть.
26
– Говорят, она была гейшей в Мито, но вот уже лет семь-восемь, как ее выкупил Курати-сан. Ни за что не подумаешь, что эта женщина была гейшей, так она скромна. Оно и понятно. Говорят, она дочь митоского дворянина и не успела стать гейшей, как Курати-сан взял ее в жены. Словом, женщина она весьма добропорядочная, с очень благородными манерами, прекрасная хозяйка и жена.
Все это среди прочих новостей сообщила хозяйка «Сокакукан» о жене Курати, когда однажды вечером зашла, как обычно, поболтать с Йоко. Йоко крепко запомнила каждое ее слово. Чем больше она узнавала о достоинствах жены Курати, тем сильнее его ревновала. Йоко казалось, будто перед ней неожиданно выросло непреодолимое препятствие. Почувствовав отвращение к Кибэ, которого она некогда даже любила, Йоко недолго думая рассталась с ним. Но порой, сжимая сердце, в ней поднималось странное чувство к нему, чувство, похожее на ностальгию. К несчастью, Йоко полагала, что нечто подобное испытывает Курати к своей жене. А привязанность к детям? Йоко не знала, с одинаковой ли силой испытывают это чувство мужчины и женщины. Но ее собственная привязанность казалась ей самой глубокой и не могла идти ни в какое сравнение с чьей-либо еще. Йоко не раз замечала, что одним своим видом дочь пробуждала в ней чувство к Кибэ почти такое же сильное, как любовь. Иногда ей казалось, что не Садако плод их любви с Кибэ, а, наоборот, появление на свет Садако породило их взаимную любовь. Она вдруг начинала думать о том, насколько сильно любил ее отец. Осиротев, Йоко вспоминала отца с необычайной нежностью и грустью: он хоть и не проявлял особых признаков любви, но всегда следил за дочерьми добрым, ласковым взглядом. Значит, мужчина, как и женщина, способен привязаться к своему ребенку. Все эти мысли и воспоминания постоянно будоражили душу Йоко, не давали ей покоя. К тому же дети и жена Курати живут здесь, в Токио, и он каждый день видится с ними – в этом Йоко не сомневалась.
Насколько она сумела завладеть человеком, которого любит? Она не найдет покоя до тех пор, пока не убедится, что он принадлежит ей целиком! Такие пытки, такие жестокие допросы она учиняла себе каждый день, каждую ночь. Безоблачное настроение, в котором она пребывала на пароходе, исчезло, о нем можно было лишь вспоминать с печалью. Почему же она опять потеряла покой? Нет, нужно что-то предпринять, и как можно скорей, надо сделать все, что в ее силах, иначе будет поздно. Но с чего начать? Если ты не свалишь врага, он тебя свалит. Что колебаться, что раздумывать? Если Курати не забудет тех, кого он покинул, то ее любовь обратится в прах, в обломки черепицы. Пусть он знает, что прошлое сгорело в ее душе. Нет больше Кибэ, нет Садако. Да и Кимуры нет. «Всех брошу, всех забуду». Но и Курати должен забыть все, что было у него в прошлом. Он увидит, как она сильна, сколько в ней нерастраченной нежности и горячего чувства. Боясь нашествия репортеров, Йоко безвыходно сидела в гостинице и в ожидании Курати предавалась своим бессмысленным фантазиям. Обострившиеся боли в пояснице и ломота в плечах усиливали ее нервозность.
Когда Курати возвращался поздно, Йоко места себе не находила. Она шла в среднюю комнату, где он жил, и старалась вызвать в памяти его образ. Воспоминания о радостных днях, проведенных на пароходе, будто нарочно не приходили. Даже дом Курати Йоко не могла себе представить, одну-единственную картину рисовало ее больное воображение: окруженный дочерьми, Курати потягивает вино, а красавица-жена ему прислуживает.
Брошенная в комнате будничная одежда Курати лишь распаляла воображение Йоко. Зарывшись в нее лицом, Йоко почти в полуобмороке без конца вдыхала исходивший от одежды запах его тела, дорогого вина и табака. При мысли о том, что Курати приятно проводит вечер в кругу семьи, у Йоко появлялось желание все рушить и уничтожать.
Но стоило Курати вернуться, пусть даже поздно ночью, Йоко становилась счастливой, как ребенок. Тревога и волнения исчезали, и она, словно пробудившись от кошмарного сна, переносилась в мир счастья. Йоко бросалась навстречу Курати и прижималась к его сильной груди. Звонким, счастливым голосом она подробно рассказывала ему обо всем, что нарушало однообразную жизнь гостиницы, будто все эти пустяки доставляли ей огромное удовольствие. Курати пьянел от одного ее голоса. Они не знали, где вершина их счастья, кроме них, в мире никого не существовало. Они удивительно одинаково думали и чувствовали. Его «я хочу» становилось ее «я сделаю». Так было во всем. Что бы Йоко ни делала: расставляла ли чашки на столе перед завтраком, складывала ли одежду – все нравилось Курати, все было ему по душе.
И тем не менее даже в самые блаженные минуты Йоко неотступно преследовала одна мысль: «Как поступит Курати со своей семьей?» Однако стоило ей взглянуть на Курати, и ее охватывал стыд за все сомнения и страхи. Она целиком растворялась в Курати, и ее план оторвать его от жены и детей, пожертвовав ради этого даже Садако, представлялся ей глупым и нереальным.
«Да, кажется, я нашла наконец то, что искала всю жизнь. Как удивительно и странно, что счастье почти в моих руках, но если кто-нибудь мне скажет, что я достигла его вершины, я умру в тот же миг. Познать высшее блаженство, а потом смотреть, как оно уходит… Да и может ли оно когда-нибудь уйти?» – размышляла Йоко, словно погруженная в сладостный сон.
Через неделю после приезда в Токио Йоко с помощью хозяйки сняла двухэтажный дом в районе Сиба. Дом находился через дорогу от гостиницы «Коёкан» за «Тай-коэн» – усадьбой садовода, который выращивал розы на продажу.