– И ты отказался? – ухмыльнулся Костя.
– Не то чтобы отказался. Она совсем девчонка, разница лет пятнадцать, куда она мне? Да и ей кого помоложе надо. А так хорошая была, умненькая, маму все опекала. Насчет того, что экстрасенс, мама ничего не говорила.
– Как ее звали? Договор был? – спросил Добродеев.
– Какой договор, о чем вы! Кто-то попросил, мама и взяла ее. Она доверчивая была, всем верила. Фамилии я вообще не знал, а звали… сейчас! Ляля вроде.
– Как она выглядела?
– Высокая, тоненькая, длинные белые волосы. Голос приятный. Глаза голубые. Красивая…
– И ты такое чудо прозевал? – спросил Костя.
– Костя! – строго произнесла Муся.
– Да я был не против… как-то раз даже в гости зашел, принес шампанское и конфеты, а она сказала, что не пьет шампанского, что ей нужно готовиться к семинару. Одним словом, я понял и больше не совался. А потом ушел в загранку. Вернулся, а ее уже не было.
– У Юрика два мальчика, – сказала Муся. – Шесть лет и три годика. Твоя Лена прекрасная жена и мать.
Юра кивнул.
Костя подмигнул Монаху: до сих пор жалеет, мол.
– Где она училась?
– Понятия не имею. Она снимала квартиру с полгода, а потом съехала. Мама говорила, оставила ключи на столе и деньги, даже не попрощалась. Мама тогда очень обиделась.
– А ее никто не спрашивал? Может, кто-то ее искал? – спросил Добродеев.
– У меня не спрашивали, а мама не говорила.
Монах вдруг сказал:
– Можно я пройду по квартире?
– Он хочет почувствовать… – пояснил Добродеев. – Очень сильный экстрасенс.
– Я вам все сейчас покажу! – вскочила Муся.
Монах потрогал себя за бороду, уставился ей в глаза и молча покачал головой. Поднялся и вышел из гостиной.
– Он работает один, – понизил голос Добродеев. – Если что-то было, он почувствует.
Костя разлил водку по рюмкам:
– За успех!
– …Ты ее здорово напугал, – сказал Добродеев, когда они уже покинули гостеприимный дом новых знакомых. – Муся даже побледнела. По-моему, она тебе не поверила. Я уверял, что все чисто, видимо, тот человек с письмом ошибся, а на ней лица не было. Я пообещал ей абонемент на свои лекции.
– Про барабашек? Слишком сложно, Лео, много вранья.
– Много, мало… И чего мы добились, Христофорыч?
– Мы узнали, что восемь или девять лет назад была девушка, приезжая, звали Ляля, а потом внезапно исчезла, даже не попрощавшись. Мы уже знаем, что она высокая, блондинка…
– Это мы и так знали. Разве Речицкий не описал ее?
– Ты прав, мы это уже знали. Речицкий ее имени не помнит. Сказал, вроде Лида. Не то Ляля, не то Лида.
– В каком же он был состоянии, когда они встретились?
– В каком… У него была деловая встреча, договорились, обмыли… Сам понимаешь. Речицкий был в состоянии грогги, потому и не помнит ничего. А может, барышня сыпанула ему какой-то дряни.
– А что теперь?
– Нам нужна ее фотография. Звони адвокату, может, он достал запись. Нужно узнать ее имя. А там посмотрим.
– Может, ее до сих пор ищут…
Монах передернул плечом и не ответил.
Сказал после паузы:
– У нее застрял каблук, он вытащил его, и они зашли в бар. Бар он помнит, на Каштановой, несколько кварталов от Космонавтов. Что-то космическое, не то «Космос», не то «Аэлита». Пошли поищем. Он сказал, там еще была заброшенная пожарная каланча рядом.
Бар существовал до сих пор и назывался «Байк-болид». С тематическим интерьером: плакаты рогатых байков и парней в красных и черных шлемах, яркие афиши, программы и названия гонок.
К разочарованию Добродеева, бармен, мужчина лет тридцати, газеты «Вечерняя лошадь» не читал даже в Интернете, и удостоверение не произвело на него большого впечатления.
– Журналистское расследование, – важно сказал Добродеев. – Розыск человека. К вам лет восемь назад часто заходила девушка, блондинка, высокая… Однажды вы вызвали ей такси, она была не одна.
– Да их тут хоть пруд пруди! – ответил бармен. – Все высокие, все блондинки. Других не держим. Я и вчерашних не помню, не то что столетней давности. Как ее хоть звали?
– Ляля. Или Лида.
– Ляля или Лида? – Он задумался.
Монах и Добродеев затаили дыхание.
Бармен покачал головой:
– Не припомню, извините.
– А как назывался ваш бар восемь лет назад? – спросил Монах.
Парень рассмеялся:
– «Аэлита»! Представляете?
– Может, она вовсе не Ляля и не Лида, – сказал Добродеев, когда они вышли. – Похоже, облом. Вообще, дурацкая затея, что он может помнить через столько лет!
– Потряси Рыдаева, это все, что у нас есть, – сказал Монах…
Глава 25De profundis[7]
Был когда-то роман о том, что нет ничего лучше дождливой погоды. Суть была в том, что некий разведчик, попросту говоря шпион, прятался на чердаке и чего-то или кого-то ждал. Не то связного, не то еще чего-то. Сидел безвылазно, днем и ночью, под звуки тарахтения капель по крыше. Причем тогда еще не было ни айфона с Интернетом, ни каких-то хитрых технологий, с помощью которых за считаные минуты можно изменить внешность, соорудить новый паспорт и выскочить наружу. Или как-то отвлечься. Вот и приходилось сидеть и ждать у моря погоды.
Сюжет романа как-то размылся в памяти, а вот чердак под дождем и ожидание врезались навсегда.
Монах лежал на диване в гостиной и смотрел в потолок. Думал. Прекрасно понимая, что думай, не думай, но если нет информации, то мысли без толку, все равно ни до чего не додумаешься.
Нужен фильм. Нужны фотографии девушки не то Ляли, не то не Ляли. Возможно, Лиды. Высокой блондинки с голубыми глазами. Которая сняла на улице приличного мужчину…
Откуда известно, что сняла? Ха! Еще как известно! Сунула каблук в щель люка и застряла.
Конечно, сразу налетела куча самцов, а как же! И Речицкий в первых рядах. По наводке Яника Реброва? Нет. Ему незачем, Речицкий и так подкидывает на хлеб с маслом.
Как это сейчас говорят? Башляет! Во-во, башляет, не отказывает другу детства. Хотя… не факт, что так будет продолжаться вечно. С другой стороны, Речицкого подобной компрой не убьешь.
«Допускаю, – рассуждал Монах, – что она понятия не имела про видеокамеру».
О ней знал только тот, кто ее установил, то есть предположительно Яник Ребров. С Речицким налицо слепой случай. Встрял в историю, что называется. Похоже, камера была спрятана на комоде со стороны изножья кровати – малюсенькая такая видеокамерка.
Он вспомнил спальню Кости и Муси, которая восемь лет назад была спальней девушки не то Ляли, не то Лиды, куда она приводила мужчин по просьбе того же Яника. И куда она привела Речицкого… на свою голову. Как-то так.
Это сцена номер один.
Монах загнул мизинец на левой руке.
Переходим к сцене номер два.
Ночь, красивая девушка, шампанское, агрессивный секс, драка, пощечина и… провал.
Он загнул безымянный палец.
Сцена номер три.
Раннее утро. Герой очнулся, увидел и ошалел. Пришел в себя и бросился собирать барахло. Собрал и выскочил из проклятой квартиры. Опомнился только в каком-то сквере, упал на скамейку и стал звонить другу Янику. Потрясенный Яник бросился зачищать следы существования Ляли, да и свои собственные.
Загибаем средний палец.
«Отсюда поподробнее, – остановил себя Монах. – Мы исходим из того, что камеру установил Яник. А если не он? Тогда он должен был засветиться на записи, когда… зачищал. Но не засветился. Кстати, почему? Потому что сразу выключил ее. Если не он, то как она попала ему в руки? Он. Не будем множить сущности без крайней необходимости и допустим, что самое простое решение самое верное. Значит, он».
Теперь плавно переходим к сцене четыре.
Монах загнул указательный палец.
Значит, так: Ребров проник в квартиру, выключил камеру и занялся зачисткой. Дождался темноты и вывез тело… Куда? Вряд ли мы когда-нибудь узнаем. Разве что он написал об этом в своем дневнике. Но опять-таки вряд ли.
Занавес.
Монах полюбовался на загнутые пальцы и оттопыренный большой и спросил себя: а что теперь?
Рыдаев говорил, заявлений о пропаже молодых девушек на тот момент не поступало. Это значит, что никто ее не искал. Да и кто бы заявил? Мама Юрика? Некому было заявлять. Девушка из другого города, студентка, снимала квартиру неофициально, расплатилась и уехала.
Где она могла учиться? Пока нет фотки, вопрос повисает в воздухе.
Яник… Ох уж этот Яник, задушевный дружбан Речицкого, таивший с какой-то целью камень за пазухой. Тоже неординарная личность, гибкий, бессовестный и… как это сказал о нем Леша Добродеев? Наглый.
Наглый, бессовестный, гибкий, такой проскользнет между капельками. Для которого скандалы хорошая реклама. Шантажист. Манипулятор. Бабник. Три дня пролежал в кровавой ванне с перерезанными венами.
Самоубийство? Судя по сложному способу убийства, скорее, да, чем нет. Исходя из образа жизни и количества потерпевших – скорее, нет, чем да.
Значит, убийство. Причем убийца человек творческий. Он не просто устранил шантажиста, он ненавидел его и мстил, устраивая шоу. Кровавая ванна вместо кирпича по голове! Было между ними что-то, чего мы, скорее всего, никогда не узнаем. Если убийца нам не расскажет, конечно.
Интересно было бы взглянуть на место, где он жил и расслаблялся. Хоть какое-то движение. Добродеев, конечно, поднимет крик, но в конце концов согласится. Он авантюрист в душе, покричит для успокоения совести, а потом всегда соглашается.
Как и ожидалось, Добродеев поднял крик. Поставил торбу с пивом на стол и завелся. Пухлые щеки дрожат, влажные пряди свесились на лоб, руками размахивает. Даже петуха дает от крика.
– Ни за что! Никогда! Забудь! Ты же обещал! А если поймают? Ты понимаешь, что речь идет об убийстве? Там все опечатано! Там пост под дверью. Охрана! О чем ты? Я пас!
Монах молчал, почесывая бороду.
Добродеев выкричался и спросил спокойно, как будто его выключили: