Что же это было? И к Ондрику пришел… полюбоваться «Голубой женщиной»?
Полюбовался, что называется. Со скандалом и битьем посуды.
Интересно, что он сказал бы про Марка Риттера? Назвал бы мазилой? Однозначно.
Ладно, прервал себя Монах, так можно додуматься до чего угодно. Нужна информация. А ее нет.
Значит, работаем с тем, что есть, и проникаем в суть, возможно, не до конца осмысленную.
Он достал из стола флешку, переданную мэтром Рыдаевым.
Ему казалось, он знает запись на память, все девять минут. Если камера записывала всю ночь, скажем, с двенадцати до прихода Реброва, то это несколько часов.
Видимо, Ребров сделал копию с оригинала, выбросив длинноты, когда ничего не происходило, оставив самый смак.
Монах смотрел видео уже в который раз. Красивая девушка! Изящная, стремительная, гибкая… Длинные светлые волосы, смеется, запрокинув голову; отталкивает Речицкого, он в ответ бьет ее по лицу. Сволочь! Хватает ее, она отбивается. Подонок! Провал. Дальше он целует ей руки и просит прощения. Помирились. Все равно подонок!
Запись плохая, Речицкий узнаваем, потому что они его знают. Его лицо, полное ужаса; он мечется, собирая вещи. Она лежит, разбросав руки, полуприкрытая простыней, зловещие черные пятна на белом… Жаль, нет сцены убийства, не повезло. Других сцен, возможно, тоже нет, но они не суть важны. А тут дефект на самом интересном…
…Монах уснул около трех утра, а в восемь его разбудил звонок Добродеева.
– Я еще сплю, Лео, иди к черту! – прорычал Монах. – Мы договаривались на десять!
– Христофорыч, у нас новое убийство! – прокричал Добродеев. – Я в редакции, смотрю криминальные сводки! Вчера!
– Кто? – Монах мгновенно проснулся. – Ну!
– Кирилл Юшкевич!
– Кирилл Юшкевич? – с недоумением повторил Монах. – А он тут каким боком? Как?
– Их сбила машина, они возвращались из театра…
– Они?! Что с Ларой? – перебил Монах. – Она жива?
– Жива, но не пришла в себя. В коме.
– К ней можно?
– Ну-у… – протянул Добродеев. – Нет, наверное.
– Понятно! Одеваюсь! Заедешь через двадцать минут!
…Он сидел у ее кровати, держал ее руку в своих, всматривался в бескровное лицо. На тумбочке стоял ящик с экраном, где мигали зеленые огоньки; в вене торчала зафиксированная игла капельницы.
Добродеев стоял у двери, прислушиваясь к шагам в коридоре. Монах рассматривал ее исцарапанные в синяках руки, короткие ногти, покрытые бледно-розовым лаком, вспоминал, как впервые увидел ее на вернисаже у Ондрика, ее синее платье и серебристый лак на длинных ногтях… говорят, их теперь наращивают.
Лезут же глупости в голову!
Он закрыл глаза и, не выпуская руки Лары, стал тихонько раскачиваться и едва слышно гудеть.
Добродеев только глаза закатил: опять Монах взялся за свои шаманьи штучки! Не хотелось бы, чтобы их застукали во время сеанса, мало того что проскользнули без спроса, так еще и черная магия.
– Христофорыч, нам пора, – прошипел Добродеев. – Завтра придем опять. Пошли!
Монах словно не слышал: раскачивался и гудел. Добродеев от нетерпения взмок.
Монах внезапно замер. Посидел неподвижно с закрытыми глазами и спросил, повернувшись к Добродееву:
– Ты что-то сказал?
– Нам пора, Христофорыч.
Монах поднялся…
…Они сидели у Митрича, и тот уже нагружал свою дребезжащую тележку.
Монах был насуплен, Добродеев пытался достучаться до него и лез с вопросами.
– Ну что, будет жить? – спросил уже в который раз.
– Если захочет, – туманно ответил Монах.
– В смысле?
– Она неблагополучный человек, Леша, депрессивный.
– Ты уверен? Молодая, красивая, богатая, откуда депрессия? Кирилл ее очень любил, это бросалось в глаза. Сейчас ей, бедняге, придется туго. Не повезло им у нас, лучше бы они сюда не переезжали. Он спас ей жизнь, если бы он ее не оттолкнул, погибли бы оба. Прямо античная трагедия! Герой погибает, спасая любимую. – Он помолчал. Монах тоже молчал. – У нее сильный ушиб головы, я говорил с врачом, они не знают, когда она очнется.
– Как это случилось? Машина выскочила на тротуар?
– Ага, прямо на тротуар. В полиции предполагают, что наезд был намеренный. Скорее всего, бизнес-разборки. Говорят, он прилично задолжал, его попросили вернуть долг, а он попросту сбежал.
– Почему пытались убить обоих?
– Христофорыч, это типичная омерта, закон мафии! Убивают всю семью, чтобы другим неповадно было, видел в кино?
– Нелогично. Если убью обоих, с кого стребуют долг?
Добродеев не успел ответить, так как приехал Митрич с бокалами пива и фирменными бутербродами с колбасой и маринованным огурчиком.
– Ребята, вы, конечно, в курсе, – начал Митрич, споро разгружая тележку. – Новые убийства! Что у нас творится? Конвейер убийств, страшно из дому выйти, какой-то фильм ужасов. Мамочка уже две недели сидит дома, общается со своими девочками только по скайпу и по телефону.
– А что она говорит? – спросил с любопытством Монах.
– Что у нас орудует банда залетных преступников и убийц. Сначала Яника Реброва убили и ограбили, потом его девушку. Потому что она что-то знала, а, может, была наводчицей. А теперь приезжего миллионера, который силком выкупил у Речицкого пивзавод, и его жену.
– Жена миллионера жива, – заметил Монах. – У Речицкого, надеюсь, есть алиби.
– Он вчера убыл в свою конюшню в Сиднев, – напомнил Добродеев. – Наверное, есть.
– Слава богу! – воскликнул Митрич. – Бедная женщина, надеюсь, она поправится. Надо сказать мамочке, а то она думает, что ее тоже убили. А вы в курсе, что у Речицкого лошади дохнут? Мамочка считает, они тут все замешаны! А вы уже что-нибудь нашли?
– Мало исходных данных, Митрич. Майор нас и близко к следствию не подпускает, убийства резонансные, не хотят преждевременной утечки, – сказал Добродеев. – Хотя весь город и так в курсе. Пробавляемся мелочовкой, кто что скажет… вроде твоей мамочки.
– Ага, ну да, понятно. Мамочка всегда в курсе, говорит, что-то страшное на подходе, это еще не все! Мне даже думать не хочется, они все у меня висят с автографами: Володя Речицкий, Артур Ондрик, Яник с девочками… Он их часто приводил! Такие красотки, не передать! Веселые, смеялись много. Анфиса, его последняя, похожа на одну артистку, не помню, как зовут. Бедная… – Он вздохнул. – Приятного аппетита, ребята. Если что, зовите. Я на посту.
– Я бы на месте Лары продал бизнес, – сказал Добродеев. – Если она выживет. Рыдаев поможет в случае чего. Может, Речицкий выкупит его обратно, тем более лошади дохнут.
– Она выживет, Лео. Организм выживет, а вот дух… не знаю.
– Это ты мне как волхв? А что ты с ней делал? Это какой-то ритуал?
– Древние восточные практики, передача праны. Называется «Вдыхание жизни».
– Ты сказал, она депрессивная… я не заметил. Спокойная, домашняя, нисколько не депрессивная, с чего ты взял? Они что, плохо жили?
Монах пожал плечами и не ответил.
– Кирилл спас ей жизнь. Как бы они ни жили, он спас ей жизнь…
Монах снова пожал плечами и сказал неопределенно:
– Если метили в него…
– Ты хочешь сказать, если метили в него, то он виноват? А она невинная жертва? Значит, то, что он ее спас, ему зачтется… где-то там. – Добродеев поднял глаза к горе.
Монах не ответил. Был он подавлен и мрачен.
Затрепетал айфон Добродеева, тот схватил его и закричал:
– Алло! Ленчик? Что?
Ленчик был помощником Добродеева.
Монах поднялся и пошел посмотреть на коллекцию фотографий. Там была большая и красивая фотка их обоих с Митричем. Они на флангах, сияющий Митрич с полотенцем через плечо в центре.
Он нашел их всех: Речицкого, Реброва с девочками, Ондрика; стоял, рассматривал и думал о бренности жизни. Вернулся за столик, еще более подавленный и мрачный.
– Это Ленчик, я ему сто раз… – начал было Добродеев, но осекся и спросил: – Ты чего, Христофорыч?
Монах не ответил.
– Что с тобой?
– Устал чего-то, нога разболелась…
– И только?
– Смысла нет, Леша.
– В чем нет смысла?
– Ни в чем. Какой может быть смысл, если миром правит случай?
– Может, смотаемся к Диме Щуке? – спросил Добродеев после паузы, знавший, что иногда доискиваться смысла в словесах Монаха пустой номер.
Он часто думал, что восприятие реальности у них настолько разное, что они никогда полностью не совпадут. К счастью, несовпадения случались редко.
Как говорит майор Мельник: «Опять твой волхв заговаривается».
У каждого свои недостатки и свои достоинства. Принять и не судить, и главное, не пытаться исправить. При всей своей бурлящей энергии, нетерпеливости и скачкам Добродеев был полон эмпатии и умел видеть и замечать мелочи, а бурление, крики и размахивание руками часто было дымовой завесой.
– Не сегодня, Леша.
– Это из-за Лары? Надо позвонить майору, может, выдаст что-нибудь, может, они их уже задержали. Кстати, я составил список учебных заведений, где она могла учиться, ты прав, надо походить и показать ее фотку.
– Позвони. Заодно спроси насчет «Смерти Марата», что они сумели выяснить. А вообще, странно… – Монах замолчал и задумался.
– Что?
– Как это все связано, Леша. Связь между убийствами.
– Ты думаешь, убийства связаны? Какие?
– Все три убийства, Леша. Возможно, четыре. Та старая история… То, что всплыло убийство той девушки именно сейчас, не случайно.
– Христофорыч, а она-то тут при чем? Мы даже не знаем, как ее звали. Мы вообще ничего о ней не знаем. Ребров и Анфиса, ладно, готов согласиться, может, и связаны. Но Кирилл? Это вообще его разборки, Кирилл пришлый, они здесь чужаки. Просто имеет место роковое стечение обстоятельств. Убийства случаются, мы зачастую ничего о них не знаем, а сейчас жертвами оказались наши знакомые.
– То, что звенья разорваны, не исключает, что они одной цепи, Лео. Варево вскипело и полилось через край. Пришло время, и покров тайны приподнялся.
«Ну вот, снова заговаривается», – было написано на озабоченном лице Добродеева.