– Митрич, нам бы позавтракать, – сказал Добродеев. – Всю ночь работали.
– Да, да, сейчас! – заторопился Митрич. – Могу сделать омлет и блинчики с мясом!
– Митрич, ты гигант! – обрадовался Добродеев. – Давай!
– Кстати, Митрич, у тебя нет фотки Димы Щуки? – спросил Монах.
– Димки Щуки? – Митрич остановился. – Есть! С Яником Ребровым, в первом ряду, в конце. Они когда-то дружили.
– Когда-то?
– Ну да, пока не подрались. Димка его подвел, и Яник не заплатил за работу и побил его. А что?
– Я надумал купить его картину, – неопределенно сказал Монах.
– Да он больше не рисует, он теперь больше как оформитель. Как жена бросила, так он сразу запил, скандалил по городу, у меня драку устроил. Давно не был – перестал ходить, обиделся, что вызвали полицию.
Митрич убежал, а Монах пошел смотреть фотографию Димы Щуки с Яником Ребровым.
Яник был в белом, Дима Щука в затрапезной футболке, бейсбольной шапочке и джинсах. Тощий длинный, чем-то похожий на Жорика…
– Зачем он тебе? – спросил Добродеев, когда Монах вернулся. – Только не надо заливать про картину. Ну? Из-за Яника? «Смерть Марата» не всякий знает, а Дима знает наверняка, и морду ему Яник побил, и публично унизил, и не заплатил, да?
Монах пожал плечами, но ответить не успел. К ним уже спешил Митрич с тележкой.
Добродеев сглотнул невольно.
Омлет, блинчики с мясом, бутылочка соевого соуса и тарелка с бутербродами. И запотевшие бокалы с пивом.
– Куда нам столько, – сказал Добродеев лицемерно, пожирая глазами снедь. – Тут на десятерых!
– Кушайте, ребята, кушайте. Человек должен хорошо питаться. Особенно мужчина. Приятного аппетита!
Минут десять они молча ели, запивая пивом. Потом Добродеев спросил:
– Скажешь или опять тайны?
– Леша, ты все правильно понимаешь, и морду ему побили, и унизили, и французскую живопись должен знать. Как-то он все время вертится вокруг да около, а личика не кажет. То скандал, то мордобой, и везде Дима Щука. Дима Щука то, Дима Щука се. Все его знают, фоткаются с ним, пьют, вот только что был здесь! И нету. Исчез, Фигаро. Хочу на него посмотреть.
– Ты думаешь, он мог убить Реброва?
– Гипотетически даже ты мог его убить за дурную шутку про тренера сумо. Я не мог, я его мало знал. Ты сегодня очень занят?
– Ну-у… – протянул Добродеев. – А что?
– Давай смотаемся к нему прямо сейчас. Адрес помнишь? Доедай, и вперед.
…Спустя час они стояли перед избушкой бабы-яги. Маленькой покосившейся, на отшибе рощи. С проваленными ступеньками крыльца, кривыми перилами, неровными слепыми оконцами. С неожиданно новой пристройкой справа. Избушку окружал заросший травой двор – несколько одичалых сучковатых яблонь и буйный малинник с почерневшими ягодами. Вокруг царила первозданная тишина, нарушаемая писком потревоженной птицы; нигде не чувствовалось ни малейших признаков присутствия человека.
– По-моему, там никого нет, – сказал Добродеев.
– Когда ты видел его в последний раз? – спросил Монах.
– На вернисаже, когда он бил посуду. С тех пор не видел.
– Пошли! – Монах толкнул полусгнившую калитку и пошел к дому.
Добродеев, оглянувшись, последовал за ним. Угрожающе затрещали ступеньки, заходили ходуном доски крыльца.
Монах постучал. Сначала деликатно, костяшками пальцев, потом кулаком. Добродеев, сложив руки домиком, заглянул в окно.
– По-моему, никого нет. Смотри, листьев намело, сюда давно никто не приходил. Куда же он делся?
Монах достал из кармана пилку для ногтей и приказал:
– Леша, посмотри, чтобы не застукали.
– А где твоя отмычка? – Добродеев переминался с ноги на ногу и озирался.
– Отмычка для серьезных замков, здесь обойдемся пилкой. – Он завозился пилкой в замочной скважине. – Готово! – Потянул за ручку, и дверь с неприятным скрипом подалась.
На них дохнуло тленом и сыростью. Они прошли через узкий захламленный коридорчик в комнату, в такой же мере захламленную и забитую ящиками с тряпьем, книгами и посудой.
Казалось, хозяева, с тех пор как сюда переехали, не удосужились разобрать барахло. Проваленный диван с несвежей постелью и свесившейся на пол простыней, комод с незадвинутыми ящиками, письменный стол у окна, полузакрытого выгоревшей занавеской.
– Неужели он здесь живет? – не поверил Монах.
– У него когда-то была квартира в городе, он оставил ее жене, а она отдала ему… это. Он говорил, тут лет десять никто вообще не жил. Сказал, что все оборудует, место ему нравится, лес рядом, ручей. Находка для художника. Даже построил студию. А потом спился.
– Пошли в студию, посмотрим, где он работает.
Через невысокую дверь они прошли в студию и застыли на пороге.
Разница с «гостиной» была разительная. Через стеклянную крышу сюда падал свет, под стенами стояли подрамники с холстами, холсты лежали также на полу. На длинной консоли помещались гипсовые человеческие торсы, головы и части тела; на стенах висели несколько оленьих голов и одна кабанья с устрашающими клыками.
Обстановка была вполне богемная. Богемности добавляло даже то, что на всем лежал толстый слой пыли и по углам валялись высохшие заскорузлые кисти и коробки с красками. Похоже, сюда давно не ступала нога человека.
Монах поднимал с пола холсты, разглядывал. Это были натюрморты, пейзажи, портреты людей в пышных одеждах, обнаженная натура, женские портреты и театральные задники.
– Вот он! – вдруг сказал Добродеев. – Автопортрет! Как живой!
Художник изобразил себя в черном средневековом камзоле с пышным жабо и штанах с буфами, на голове его красовался берет с пером страуса и крупным серебряным аграфом.
Несколько минут они рассматривали Диму Щуку, а тот, в свою очередь, смотрел на них пронзительными темными глазами.
– Как ты думаешь, если я позаимствую у него картину, он заметит?
Добродеев затруднился с ответом. Помолчал, а потом сказал:
– Они здесь все равно пропадают. Христофорыч, по-моему, с ним что-то случилось. Его давно здесь не было, может, он в психушке? Допился до белой горячки?
– Дай бог, чтобы был жив… – пробормотал Монах.
Глава 35Печальная церемония
Навещаю погост.
О, как малы и невзрачны
могилы предков!..
На похороны Кирилла Юшкевича народу собралось немного.
В основном известные читателю лица: Монах и Добродеев, рядом с ними Иван Денисенко с фотоаппаратом; дальше Речицкий с адвокатом, и чуть на отлете Артур Ондрик. И человек восемь сотрудников завода, которые перешептывались и поглядывали в сторону Речицкого.
Еще дальше стоял столбом майор Мельник в черном плаще с поднятым воротником. Был он мрачен и сосредоточен, его пытливый взгляд перебегал с одного лица на другое. Он знал всех, кроме Ондрика и коллег Кирилла.
Хоронили Кирилла Юшкевича в закрытом гробу.
Заунывные звуки похоронного марша, запах влажной земли и срезанных цветов, пасмурный день и дождик, принимавшийся моросить время от времени. Тоска, тоска…
Несколько коротеньких речей. Начал Добродеев, продолжил мэтр Рыдаев, закончил главный инженер-пивовар.
Сказанное сводилось к тому, что покойного они знали недолго, но человек он был хороший и порядочный, и мир праху.
Монах поддерживал под локоть Лару, бледную, гладко причесанную, в черном.
Она застыла, глядя в пространство перед собой. Иногда начинала плакать, промокая глаза носовым платочком.
Когда комья земли забарабанили в крышку гроба, все почувствовали облегчение.
Расходились неприлично поспешно, тем более припустил изрядный дождь.
Добродеев выскочил вперед и направлял всех к автобусу, чтобы ехать в «Белую сову» на поминки.
Монах повез Лару домой, пообещав Добродееву присоединиться к застолью позже.
Майор Мельник не подошел к группе Добродеева, хотя тот призывно махал ему, и теперь стоял, чертыхаясь, под проливным дождем посреди пустой парковки в ожидании автобуса…
Монах доставил Лару домой. Сварил кофе, сделал бутерброд с сыром и заставил ее съесть.
Она повиновалась. Он достал из бара бутылку коньяку и разлил по рюмкам. Протянул одну Ларе.
Сказал: «Пусть земля пухом», – и выпил одним глотком; Лара едва пригубила.
– Он погиб из-за меня, – сказала она, глядя на Монаха с отчаянием. – Он любил меня, он спас мне жизнь.
– Лара, это был нелепый случай, – сказал Монах, лишь бы сказать, понимая, что ей нужно выговориться. – Хотите прилечь?
Она покачала головой.
– Я жалела, что вышла за Кирилла. Я думала, я смогу полюбить его… А теперь я его убила.
Монах молчал, иногда кивал. Большего от него и не требовалось.
– Я уеду отсюда. Как только подпишу бумаги, я сразу же уеду, я не останусь здесь ни на минуту. Мне звонил Рыдаев, они тоже спешат. Я хочу избавиться от этого завода как можно скорее, если бы Кирилл не затеял с покупкой, мы бы сюда не переехали… а так все посыпалось как лавина… Мне нужно было настоять, но он слушался только Андрея… – Она говорила словно в горячечном бреду, комкая в пальцах носовой платок. – Я не могу смотреть им в глаза… Речицкий подошел выразить соболезнования, а я шарахнулась от него, я боюсь, что он меня узнает. Понимаете, я все время боюсь, что он меня узнает! Что меня узнают на улице… Когда я поняла, что Ребров меня обманул, что это была не шутка, что он задумал какую-то подлость… За шутки не платят две тысячи и не просят уехать! Я места себе не находила, хотела написать Речицкому и все рассказать, но побоялась…
– Но ведь ничего не произошло, – уронил Монах. – Они оставались друзьями, он никак не воспользовался записью…
– Вы думаете, это все-таки была шутка? – Она смотрела на него с надеждой. – И Речицкий знает, что это шутка?
Монах пожал плечами: что уж теперь… Шутка? Какая шутка! После «убийства» Ребров мог держать приятеля в руках… на всякий случай. Речицкому не позавидуешь, он потерял друга, и ему напомнили об убийстве. Можно сказать, что Ребров все-таки использовал запись, хотя и не по своей воле…