Тем не менее красивая сменившаяся картинка не отключила ту часть меня, которая отвечала за наблюдение и внимательность. Было в его поведении нечто фальшивое, что я никак не могла раскусить, нечто такое гнусное и омерзительное, что, похоже, угнетало его самого, коли он так тщательно это скрывал.
– Решим финансовый вопрос?
– Деньги сразу?
– Это смотря когда вы хотите получить стулья.
– Насколько я помню, мы договаривались о такой сумме?
Он положил деньги на стол, а я убрала их в сумочку. Вопрос был исчерпан.
Вернувшись из ванной, я планировала приступить к делу, но он по-барски продолжал сидеть на диване.
– Какая ты шустрая! Не торопись, давай посидим, поговорим, у нас ведь время ещё не пошло?
– Я с тобой проведу ровно два часа. Соответственно, через два часа я от тебя уеду. У меня, как у стоматолога, всё время расписано, задерживаться нельзя.
– Да ладно, не рассказывай, не может такого быть.
– Думай, как тебе удобнее, я не буду забрызгивать тебе стены слюнями и с пеной у рта доказывать обратное.
– Если так оно и время затикало, то давай уже что-нибудь делать.
Я жду. Он молчит. Десятисекундная тишина.
– Я пошутил. Давай ещё выпьем, присядем за стол, поговорим.
Перемещения от стола к дивану, от дивана к столу, «хочу», «не хочу», «давай сексом заниматься», «а давай не сексом заниматься» – все это говорило о том, что он начал дергать за ниточки. Поскольку деньги были взяты, а физической угрозы жизни не возникало, началась психологическая игра.
– Давай рассказывай! Кто? Откуда? Какими судьбами здесь оказалась? – спросил он, хитро улыбаясь. – Ты местная?
– Да, местная. В смысле? Какими судьбами у тебя в гостях? Насколько я помню, ты сам меня пригласил.
Я никогда не понимала, зачем вести беседы на подобные темы, но подозревала три причины: душещипательная история для страдания или самолюбования, скука и прикрытие убогости любопытством, сексуальное извращение.
Оппонент явно ожидал услышать слезливую историю о том, как мне тяжко жить на белом свете. В моём случае нашла коса на камень. Я не делала из своей жизни шоу.
Достав из кармана упитанный свёрток отечественной платёжной бумаги, он покрутил им у меня перед носом.
– Видишь эту пачку? У тебя никогда такой не будет!
«Пачками мериться – это, бесспорно, достойное занятие. Истинное мужское поведение заключается в мерении пачками, – с сарказмом подумала я, стараясь сдержать смех, накрывший меня.
– А ну-ка спой что-нибудь! – пренебрежительно сказал он.
– Я не певица, я – жрица. Это разные вещи. Если я буду певицей, я встану и спою. Каждый должен выполнять свой функционал.
Он не выдержал. Вытащив из чехла лежащий на столе боевой нож, он пригрозил мне полицией и инсценировкой ограбления мной его квартиры, чтобы жизнь мёдом не казалась, если я не отдам ему все деньги. После автомата в руках профессионального убийцы боевой нож в руках истеричного мужика, еле-еле сдерживающего себя и захлёбывающегося в собственном соку, выглядел как детская игрушка.
Хотя колото-резаные раны всегда вызывали у меня неприязнь, а огнестрельные ранения в моём представлении выглядели красиво и эпично, страх быть зарезанной, как ягнёнок, прошёл мимо меня: я отключилась, являясь глазами без чувств и ушей. Он мог покалечить, но не убить, позвав на выручку тех, кто способен довести дело до конца. Показная сила зиждилась на стоящих за ним. Выбирая между жизнью и сеном, я выбрала жизнь и выложила деньги на стол. Отбросив нож в сторону, он жадно схватил купюры и спрятал их в карман штанов.
– Ты у меня за сегодня уже такая пятая, и с каждой из вас я поступаю так, как вы того заслуживаете! Шлюхи поганые!
Наверняка его жена и дети даже не подозревали, что происходило в стенах их общего дома, когда они отдыхали без отца семейства за границей, ведь они были именно там, когда он устраивал в квартире треш.
Присвоив чужое, он всё же никак не мог угомониться. Я уже направилась к выходу, а он продолжал плескать ядом вовсе углы. Его эго не выдержало, он бросился к шкафу, стоявшему в коридоре, достал из него форму, а из нагрудного форменного пиджака вынул важный документ, потрясая перед моим лицом своим статусом. Он был явно не в себе. Меня абсолютно не интересовал и не пугал его чин. Видя, что с ним происходит, я была рада, что не успела физически об него испачкаться.
Переступив порог его взяточного существования, я поняла, что я так долго не могла угадать особый привкус, исходящий от предательства долга и погон. Несмотря на свою деятельность, я сумела остаться свободной, он же стал рабом денег и власти. Он начал ненавидеть сам себя, столкнувшись со мной, воочию убедившись, что можно было иначе, только он так не сумел. Мертвец.
Стерва-война
Срывы носителей военного синдрома, во время которых я наслушалась правды о войне от непосредственных участников, научили меня безжалостности по отношению к себе и окружающим. Иначе было невозможно остаться целой и невредимой. Эмоции и чувства я умело отключала по щелчку в своём сознании. Безжалостность – золотая середина между жалостью и агрессией, убирающая фон и рассматривающая ситуацию такой, какая она есть, без оценки «плохо» или «хорошо». Видишь происходящее и ищешь практические пути решения. Если решение отсутствует, то наблюдаешь за происходящим, как за фильмом в кинотеатре. Можно через фильмы приходить к эмоциям, можно отключать эмоции через фильмы. Приобретённый навык помог мне не вычёркивать довольно большой пласт клиентуры, которая серьёзно страдала от своей болезни. Я не потеряла их, они не потеряли меня. Мужчинам нужно было выговориться и выплакаться; я понимала, что это не их вина, а их беда, с которой как-то нужно продолжать жить.
Я не практиковала в себе бесконтрольный мазохизм, осознанно пытаясь увидеть жизнь глазами других людей. Мои первые попытки заканчивались тем, что я отсыпалась не одни сутки, приходя в себя после очередного побоища.
Впоследствии я научилась не чувствовать ничего и не думать ни о чём, опираясь только на действия и сюжет.
Из состояния безжалостности было не очень легко выходить. Было ощущение, что перестаёшь воспринимать звуковую, тактильную и вкусовую реальность, но общаешься с миром на другом языке, не теряя внимания и реакции. Возвращаться к прежнему восприятию мира мне помогал проводник, которым выступало нечто, не соприкасающееся с тем или теми, для кого запускался режим безжалостности – кошки. Кошки были одновременно моей силой и моей слабостью.
Люди имеют разные фетиши, капризы, желания, потребности, но тот случай, что произошёл со мной однажды, пробрал меня до костей. Заниматься сексом под фильмы о чеченской войне было для меня кощунством. Это была сексуальная девиация, которой сопротивлялось всё моё нутро.
Либо терпеть, насилуя своё отношение к войне, либо принять безжалостность и никак не реагировать на происходящее на экране, на крики, взрывы и смерть. Оба варианта являлись разными сторонами одной медали, но там, где безжалостность перерастает в бесчеловечность при отсутствии принципов, появляется прореха в человеческих чувствах. Я не хотела превращаться в робота. Мне стало дурно; то, в чём мне молча предложили поучаствовать, было гадко и отвратительно.
Он заорал, как ошалелый, когда я попросила его сменить пластинку. Ругаясь матом, он оскорблял меня, лиц кавказской национальности и политику партии, находясь на грани, едва сдерживая себя, чтобы не ударить меня. Его глаза говорили о том, что однажды он позволил себе рукоприкладство по отношению к женщине и до сих пор горько об этом жалеет.
Война закончилась, а он так и не смог её пережить. Он до сих пор был где-то там, с оружием в руках, в состоянии боевых действий, в состоянии войны со всем миром.
Он пытался облить помоями меня, но в своём стремлении выглядел больным и беспомощным человеком, который направляет свою силу на физически менее слабого условного противника.
После встречи с ним я стала крайне настороженно относится к людям, имеющим отношение к армии. Травмы психики не всегда отчётливо видны глазом.
Такие, как он, не платили за секс, за время и не пытались меня купить. Такие, как он, платили за своё поведение.
Они не были плохими ребятами или садистами, они были людьми, искалеченными войной, в которой когда-то кто-то не сумел по-человечески договориться.
Оставайся, нас не будут бить…
Во время разговора по телефону у меня начали закрадываться сомнения, но убедиться или развеять свои догадки я решила при встрече.
Зайдя в основной зал дома для отдыха, я увидела трёх мужиков под два метра ростом, завёрнутых по пояс в простыни, блуждающих без дела и гогочущих над маленькой светловолосой девушкой, напоминающей недобитого ангела, которая сновала между ними, при своём росте дыша всем троим в пуп.
– Проходи, раздевайся!
Диктаторский тон не пришёлся мне по вкусу, помочь снять с меня пальто не предложил ни один из них. Для того чтобы убедиться окончательно в верности своего видения, я обождала до следующего звонка, который раздался громко и внятно.
– Раздевайся целиком! Простыни не будет, будешь ходить голая! Я так решил! – повелительным тоном заявил второй голос.
– Да! И ещё танцевать сейчас будешь! Голая! На столе! – издевательски пробасил третий. – Давай, давай! Не тушуйся!
Командир, барин и бандит собрались отдохнуть.
Я, аккуратно ретируясь, вышла в коридор к входным дверям, чтобы покинуть сие мероприятие, и у самых дверей ко мне подбежала оплёванная, изуродованная чистота.
– Да оставайся! Это они так шутят, они не будут бить, – в голосе её слышалось раболепное смирение с мужскими издевательствами и унижениями женщин.
– Ты знаешь, я лучше пойду, отсутствие физического насилия для меня не аргумент, – ответила я, открывая дверь.
Опешившую от моего ухода троицу выдавала интонация их голосов, раздававшихся мне в спину. Я не раба, раба – нема.