– Где же ты был? На Мейн-стрит?
– Черта с два на Мейн-стрит. Угол Биверли и Фэрфакса.
– Тебе вино нравится?
– Да, и у тебя мне тоже нравится. Может, я даже сюда переселюсь.
– У меня хозяин ревнивый.
– Еще кто-нибудь может взревновать?
– Нет.
– Почему?
– Я много работаю, и мне нравится приходить домой по вечерам и просто расслабляться. Мне нравится эту квартиру украшать. Моя подруга – она работает на меня – идет со мной завтра утром по антикварным лавкам. Хочешь с нами?
– А я буду здесь завтра утром?
Дебра не ответила. Она налила мне еще и села рядом. Я нагнулся и поцеловал ее. При этом задрал ей юбку повыше и бросил взгляд на эту нейлоновую ногу. Здорово. Когда мы закончили целоваться, Дебра снова оправила юбку, но ногу я уже запомнил наизусть. Дебра встала и ушла в ванную. Я услышал, как зашумела вода в унитазе. Затем пауза. Вероятно, помаду гуще накладывает. Я вытащил платок и вытер губы. Платок измазался красным. Я наконец получил все, что получали мальчишки в старших классах – богатенькие, хорошенькие, прикинутые золотые мальчики со своими новыми машинами, – и я, в своей ветхой неряшливой одежонке и со сломанным великом.
Дебра вышла, уселась и закурила.
– Давай поебемся, – предложил я.
Дебра ушла в спальню. На кофейном столике осталось полбутылки вина. Я налил себе и закурил Дебрину сигарету. Дебра выключила рок-музыку. Это славно.
Было тихо. Я налил себе еще. Может, и впрямь переселиться? Куда я машинку поставлю?
– Генри?
– Чего?
– Где ты там?
– Подожди. Сначала допить хочу.
– Ладно.
Я допил бокал и вылил остатки из бутылки. Сижу вот на Плайя-дель-Гэй. Я разделся, бросив одежду беспорядочной кучей на кушетке. Я никогда не одевался шикарно. Все мои рубашки полиняли и сели, им по 5, по 6 лет, аж светятся уже. Штаны – то же самое. Универмаги я ненавидел, продавцов не переваривал: те держались высокомерно – можно подумать, знали тайну жизни, у них была та уверенность, которой не обладал я. Башмаки у меня всегда разбиты и стары: обувных магазинов я тоже не любил. Я никогда ничего не приобретаю, пока вещь как-то еще служит – включая автомобили. Дело не в бережливости, просто я терпеть не могу быть покупателем, которому нужен продавец, причем продавец такой красивый, равнодушный и высокомерный. А помимо этого, все требует времени – времени, когда можно просто валяться и кирять.
Я вошел в спальню в одних трусах. Я очень стеснялся своего белого брюха, свисавшего на трусы. Но не сделал ни малейшего усилия втянуть его. Я встал у кровати, стащил с себя трусы, переступил через них. Неожиданно захотелось выпить еще. Я залез в постель. Забрался под одеяло. Потом повернулся к Дебре. Обнял ее. Мы притиснулись друг к другу. Ее губы раскрылись. Я ее поцеловал. Рот у нее был как влажная пизда. Готова. Я это чувствовал. Разминки не требовалось. Мы поцеловались, и ее язык то проскальзывал мне в рот, то выскальзывал. Я поймал его зубами, сжал. Затем перекатился на Дебру и гладко вставил.
Думаю, дело было в том, как она отворачивалась от меня, пока я ее еб. Это меня заводило. Ее голова, повернутая в сторону, подскакивала на подушке с каждым толчком. Время от времени, двигаясь, я поворачивал ее голову к себе и целовал этот кроваво-красный рот. Наконец-то мне хоть что-то привалило. Я ебал всех женщин и девчонок, вслед которым с вожделением глазел на тротуарах Лос-Анджелеса в 1937 году – последний по-настоящему плохой год Депрессии, когда потрахаться стоило два доллара, а денег (или надежды) ни у кого не оставалось вообще. Мне своего случая пришлось долго ждать. Я пахал и качал. Раскаленная докрасна, бесполезная моя ебля! Я схватил Дебру за голову еще раз, еще раз дотянулся до этого рта в помаде – и вбрызнул в нее, в самую диафрагму.
90
Дальше была суббота, и Дебра приготовила нам завтрак.
– Пойдешь с нами охотиться за древностями?
– Ладно.
– Бодун не мучает?
– Не очень.
Мы некоторое время ели молча, затем она сказала:
– Мне понравилось, как ты читал в «Улане». Ты был пьян, но донес все, что надо.
– Иногда не получается.
– Когда снова собираешься читать?
– Кто-то звонил мне из Канады. Они там пытаются собрать деньги.
– Канада! А можно, я с тобой поеду?
– Посмотрим.
– Сегодня останешься?
– Хочешь?
– Да.
– Тогда останусь.
– Клево…
Мы позавтракали, и я сходил в ванную, пока Дебра мыла посуду. Смыл и подтерся, снова смыл, вымыл руки, вышел. Дебра протирала раковину. Я обхватил ее сзади.
– Можешь взять мою зубную щетку, если хочешь, – сказала она.
– У меня изо рта воняет?
– Нормально.
– Хрен там.
– Можешь и душ принять, если хочешь…
– И это тоже?…
– Перестань. Тесси только через час придет. Можем пока паутину смахнуть.
Я зашел и пустил в ванну воду. Мне понравилось мыться в душе один-единственный раз, в мотеле. На стене ванной висела фотография мужчины – темный, длинные волосы, стандартный, симпатичное лицо, пронизанное обычным идиотством. Он щерился мне белыми зубами. Я почистил то, что осталось от моих пожелтевших. Дебра упоминала мимоходом, что ее бывший муж – психотерапевт.
Дебра залезла под душ после меня. Я нацедил себе стаканчик вина и уселся в кресло, глядя в переднее окно. И вдруг вспомнил, что забыл отослать своей бывшей женщине деньги на ребенка. Ну ничего. В понедельник отправлю.
На Плайя-дель-Рэй мне было умиротворенно. Хорошо выбраться с переполненного грязного двора, где я жил. В нем не было ни капельки тени, и солнце палило нас нещадно. Все мы были так или иначе безумны. Даже собаки и кошки безумны – и птицы, и почтальоны, и уличные шлюхи.
Для нас, живших в Восточном Голливуде, сортиры никогда не работали, как нужно, и хозяйкин слесарь, нанятый за полцены, никак не мог их до конца починить. Мы не ставили на место крышку бачка и рукой дергали затычку. Краны подтекали, тараканы ползали, собаки везде гадили, а в сетках на окнах были огромные дыры, впускавшие внутрь мух и всевозможных странных летающих тварей.
Бим-бомкнул звонок, я встал и открыл дверь. Пришла Тесси. За сорок, светская тусовщица, рыжая и явно крашеная.
– Вы – Генри, не так ли?
– Да, Дебра в ванной. Садитесь, пожалуйста.
На ней была короткая красная юбка. Бедра хороши. Лодыжки и икры тоже неплохи. Похоже, ебаться она любит.
Я подошел к ванной и постучал в дверь:
– Дебра, Тесси пришла…
Первая антикварная лавка находилась в паре кварталов от воды. Мы доехали на «фольксвагене» и зашли. Я походил с девчонками по залу. Повсюду висели ценники – $800, $1500… старые часы, старые кресла, старые столы. Цены невероятные. Два или три продавца стояли и потирали ручонки. Явно работали на жалованье плюс комиссионные. Владелец определенно отыскивал все предметы за бесценок в Европе или в горах Озарк. Мне стало скучно смотреть на гигантские ценники. Я сказал девчонкам, что подожду в машине.
Через дорогу я обнаружил бар, зашел, сел. Заказал бутылку пива. В баре было полно молодых людей, в основном – до 25. Все светловолосы и худощавы или темноволосы и худощавы, одеты в идеально подогнанные брючки и рубашечки. Никаких выражений на лицах, безмятежны. Женщин не было. Работал большой телевизор. Без звука. Его никто не смотрел. Никто не разговаривал. Я допил пиво и ушел.
Потом отыскал винный магазин и купил полудюжину. Вернулся к машине и уселся. Хорошее пиво. Машина стояла на площадке за лавкой древностей. Вся улица слева была забита пробкой, и я наблюдал, как люди сидят по машинам и терпеливо ждут. Почти в каждой сидели мужчина с женщиной – уставившись прямо перед собой, не разговаривая. Для всех в конечном итоге все упирается в ожидание. Ты все ждешь и ждешь – больницы, врача, сантехника, психушки, тюрьмы, маму-смерть, в конце концов. Сначала сигнал – красный, затем – зеленый. За ожиданием граждане мира едят еду и смотрят телевизор, переживают за свою работу или за ее отсутствие.
Я подумал про Дебру и Тесси в антикварной лавке. Дебра мне вообще-то не нравилась, но вот я вступаю в ее жизнь. От этого я чувствовал себя извращенцем, который подглядывает в щелочку.
Я сидел и пил пиво. Добрался уже до последней банки, когда они наконец вышли.
– О, Генри, – сказала Дебра, – я нашла чудеснейший столик с мраморной столешницей всего за двести долларов!
– Просто сказка! – добавила Тесси.
Они забрались в машину. Дебра ногой прижалась ко мне:
– Тебе от всего этого не скучно? – спросила она.
Я завел машину и подъехал к винному магазину, где купил 3 или 4 бутылки вина, сигарет.
Вот Тесси, сука, в своей коротенькой юбочке, в нейлонах, думал я, расплачиваясь с продавцом. Наверняка прикончила по меньшей мере дюжину хороших мужиков, даже не задумавшись. Я решил, что у нее проблема как раз в том, что она не задумывается. Ей не нравится думать. И это нормально, против такого нету никаких законов или правил. Но когда через несколько лет ей стукнет 50 – вот тогда она пораскинет мозгами! Тогда она превратится в обозленную тетку из супермаркета, что таранит других людей в спину и бьет по лодыжкам своей тележкой с покупками, когда стоит в кассу; темные очки, морда распухла и несчастна, а в тележку свалены творог, картофельные чипсы, свиные отбивные, красный лук и кварта «Джима Бима».
Я вернулся к машине, и мы поехали к Дебре. Девчонки уселись. Я открыл бутылку и налил в 3 бокала.
– Генри, – сказала Дебра, – я сейчас схожу за Ларри. Он отвезет меня на своем фургоне забрать столик. Тебя я напрягать не буду, ты рад?
– Да.
– Тесси составит тебе компанию.
– Ладно.
– А вы вдвоем ведите себя прилично!
Ларри зашел через заднюю дверь и вместе с Деброй вышел через переднюю. Прогрел двигатель, и они уехали.
– Ну, мы одни, – сказал я.
– Ага, – ответила Тесси. Она сидела очень неподвижно, глядя прямо перед собой. Я допил бокал и ушел в ванную поссать. Когда вернулся, Тесси по-прежнему тихонько сидела на кушетке.