– Спасибо, мужик.
Он перескочил к следующей песне. Она также была о женщине. О его женщине, о бывшей: шлялась где-то целую ночь. В песне звучал какой-то юмор, но я не уверен, нарочно ли он туда затесался. В общем, Динки допел, и мы похлопали. Он перешел к следующей.
На Динки снизошло вдохновение. В нем было много звука. Его ноги елозили и ежились в теннисных тапочках, и он давал гари. Нам каким-то образом явился настоящий он. Не смотрелся как надо и слушался не совсем как надо, однако на-гора выдавал гораздо лучше, чем бывает обычно. Мне стало погано от того, что я не могу похвалить его на голубом глазу. Но опять-таки: если солжешь человеку насчет его таланта лишь потому, что он сидит перед тобой, это будет самая непростительная ложь из всех, поскольку это все равно что сказать: валяй дальше, продолжай, – а таков в конечном итоге худший способ растратить жизнь человека без истинного таланта. Однако многие так и поступают – друзья и родственники главным образом.
Динки пустился в следующую песню. Он собирался преподнести нам все десять. Мы слушали и аплодировали, но мои аплодисменты были хотя бы самыми сдержанными.
– Вот третья строчка, Динки, мне она не понравилась, – сказал я.
– Но она мне необходима, понимаешь, потому что…
– Я понял.
Динки продолжал. Он спел все свои песни. Это заняло довольно много времени. Между песнями были паузы. Когда Новый год наконец наступил, Динки, Дженис, Сара и Хэнк по-прежнему были вместе. Но гитарный чехол, слава те господи, застегнули. Присяжные зависли.
Динки с Дженис уехали где-то около часу ночи, а мы с Сарой отправились спать. Мы начали обниматься и целоваться. Я, как я уже объяснял, – поцелуйный маньяк. Почти не могу с этим справиться. Великие поцелуи редки, крайне редки. В кино или по телевизору никогда не целуются как надо. Мы с Сарой лежали в постели, потираясь телами, и хорошо целовались, по-тяжелой. Она по-настоящему дала себе волю. Раньше все было одинаково. Драйер Баба следил сверху – и она хватала меня за хуй, и я игрался с ее пиздой, и все заканчивалось тем, что она терлась моим хуем вдоль своей пизды, а наутро вся моя залупа была красной и стертой.
Мы перешли к трению. И тут она вдруг захватила рукой мой хрен и скользнула им себе в щель.
Поразительно. Я не знал, что мне делать.
Вверх и вниз, правильно? То есть, скорее, внутрь и наружу. Как на велосипеде ездить: такое не забывается. Она была поистине прекрасна. Я не мог сдержаться. Я схватил ее за рыжие с золотом волосы, притянул ее рот к своему и тут же кончил.
Она встала и ушла в ванную, а я посмотрел на голубой потолок спальни и сказал: Драйер Баба, прости ее.
Но поскольку он никогда не разговаривал и не прикасался к деньгам, от него и ответа не дождешься, да и не заплатишь ему.
Сара вышла из ванной. Фигурка тонкая – худенькая и загорелая, но обворожительная. Сара забралась в постель, и мы поцеловались. То был легкий любовный поцелуй открытыми ртами.
– С Новым годом тебя, – сказала она.
Мы уснули, обернутые друг вокруг дружки.
101
Я переписывался с Таней, и вечером 5 января она позвонила. Высокий возбужденный сексуальный голос, какой раньше был у Бетти Буи.[28]
– Я прилетаю завтра вечером. Заберешь меня в аэропорту?
– Как я тебя узнаю?
– На мне будет белая роза.
– Клево.
– Слушай, ты точно хочешь, чтобы я приехала?
– Да.
– Ладно, буду.
Я положил трубку. Подумал о Саре. Но мы ведь с Сарой не женаты. У мужчины есть право. Я – писатель. Я – грязный старик. Человеческие отношения все равно не складываются. Только в первых двух неделях есть какой-то кайф, потом участники теряют всякий интерес. Маски спадают, и проглядывают настоящие люди: психопаты, имбецилы, одержимые, мстительные, садисты, убийцы. Современное общество насоздавало собственных разновидностей, и все они пируют друге другом. Дуэль со смертельным исходом – в выгребной яме. Максимум, на что можно надеяться в отношениях между двумя людьми, решил я, – это два с половиной года. У сиамского короля Монгута было 9000 жен и наложниц; у царя Соломона из Ветхого Завета – 700 жен; у Августа Сильного из Саксонии – 365 жен, по одной на каждый день года. Безопасность – в количестве.
Я набрал номер Сары. Та оказалась на месте.
– Привет, – сказал я.
– Я рада, что ты позвонил, – ответила она. – Я как раз о тебе думала.
– Как дела в здоровом «Забегае»?
– Неплохой день был.
– Тебе нужно поднять цены. Ты все раздаешь бесплатно.
– Если я выхожу по нулям, не нужно платить налоги.
– Слушай, мне сегодня вечером кое-кто позвонил.
– Кто?
– Таня.
– Таня?
– Да, мы переписывались. Ей нравятся мои стихи.
– Я видела письмо. То, что она написала. Оно у тебя дома валялось. Это та, что прислала фотографию, где пизду видно?
– Да.
– И она к тебе едет?
– Да.
– Хэнк, мне плохо, мне хуже, чем плохо. Я не знаю, что мне делать.
– Она едет. Я уже сказал, что встречу ее в аэропорту.
– Что ты пытаешься сделать? Что это значит?
– Может, я – нехороший человек. Бывают разные виды и степени, сама ведь знаешь.
– Это не ответ. А как же ты, а как же я? Как с нами быть? Терпеть не могу разыгрывать мыльную оперу, но я дала волю чувствам…
– Она приезжает. У нас с тобой, значит, конец?
– Хэнк, я не знаю. Наверное. Я так не могу.
– Ты была очень добра ко мне. Я вряд ли всегда знаю, что делаю.
– Сколько она здесь пробудет?
– Дня два или три.
– Ты что, не понимаешь, каково мне?
– Понимаю, наверное…
– Ладно, позвонишь, когда она уедет, тогда посмотрим.
– Ладно.
Я зашел в ванную и посмотрел на свое лицо. Ужас. Я выщипал несколько седых волосин из бороды и над ушами. Здравствуй, Смерть. Но мне досталось почти 6 десятилетий. Ты так часто промахивалась лишь на волосок, что я уже давно должен быть твоим. Хочу, чтобы меня похоронили у ипподрома… где слышно последний заезд.
На следующий вечер я сидел в аэропорту, ждал. Было еще рано, поэтому я пошел в бар. Заказал выпить и услышал чей-то плач. Оглянулся. За столиком в глубине всхлипывала женщина. Молодая негритянка – очень светлая – в облегающем синем платье, балдая. Ноги задрала на стул, платье сползло, а под ним – длинные, гладкие, аппетитные бедра. У каждого парня в баре наверняка стоял. Я не мог оторвать глаз. Раскалена докрасна. Я уже представлял ее на своей тахте, как она показывает мне всю эту ногу. Я купил еще выпить и подошел. Встал рядом, стараясь не показывать эрекцию.
– С вами все в порядке? – спросил я. – Может, вам помочь?
– Ага, купи мне «злюку».
Я вернулся со «злюкой» и сел. Она сняла ноги со стула. Я присел рядом в кабинке. Она закурила и прижалась ко мне бедром. Я тоже зажег сигарету.
– Меня зовут Хэнк, – представился я.
– Я Элси, – ответила она.
Я прижался к ней ногой, медленно подвигал ею вверх и вниз.
– Я поставляю водопроводные принадлежности, – сказал я.
Элси промолчала.
– Этот сукин сын меня бросил, – наконец произнесла она, – и я его ненавижу, боже ты мой. Если б ты знал, как я его ненавижу!
– Так бывает почти с каждым от шести до восьми раз.
– Вероятно, но мне от этого не легче. Я просто хочу его убить.
– Особо не бери в голову.
Я протянул под столом руку и сжал ей колено. У меня стоял так, что больно. Я был чертовски близок к оргазму.
– Пятьдесят долларов, – сказала Элси.
– За что?
– По-любому, как захочешь.
– Ты что, в аэропорту работаешь?
– Ага, печенье герлскаутское продаю.
– Извини, я подумал, с тобой что-то стряслось. Мне маму через пять минут встречать.
Я встал и отошел. Шлюха! Когда я оглянулся, Элси снова задрала ноги на стул, показывая больше, чем раньше. Я чуть было не вернулся. Черт бы тебя побрал в любом случае, Таня.
Танин самолет подлетел, приземлился и не разбился. Я стоял и ждал чуть позади столпотворения встречавших. Какой она окажется? Я не хотел думать о том, каким окажусь я. Пошли первые пассажиры – я ждал.
О, посмотрите на эту! Если б только она была Таней!
Или эта. Боже мой! Какая ляжка. В желтом, улыбается.
Или вон та… В моей кухне, моет посуду.
Или та… орет на меня, одна грудь вывалилась.
В этом самолете и впрямь было несколько настоящих женщин.
Я почувствовал, как кто-то похлопал меня сзади по спине. Я обернулся – за мной стояло крохотное дитя. Выглядела на 18, длинная тонкая шейка, немного округлые плечики, длинный нос, но грудки – да, и ножки тоже, и попка – да.
– Это я, – сказала она. Я поцеловал ее в щеку.
– Багаж есть?
– Да.
– Пошли в бар. Ненавижу ждать багажа.
– Ладно.
– Вы такая маленькая…
– Девяносто фунтов.
– Господи… – Я раскрою ее надвое. Будет похоже на изнасилование малолетней.
Мы вошли в бар и сели в кабинку. Официантка попросила Танины документы. У той они были наготове.
– Выглядите на восемнадцать, – сказала официантка.
– Я знаю, – ответила Таня своим высоким голоском Бетти Буп. – Мне виски с лимонным соком.
– Дайте мне коньяку, – сказал официантке я. Через две кабинки от нас квартеронка по-прежнему сидела, задрав платье на жопу. Трусики у нее были розовые. Она смотрела на меня, не отрываясь. Официантка принесла напитки. Мы начали их не спеша попивать. Я увидел, как мулатка встала. Покачиваясь, подплыла к нашей будке. Оперлась обеими руками на стол и нагнулась. От нее несло пойлом. Она посмотрела на меня.
– Так это – твоя мать, а, уебище поганое?
– Мама приехать не смогла. Элси перевела взгляд на Таню:
– Ты сколько берешь, дорогуша?
– Отъебись, – сказала Таня.
– Отсасываешь хорошо?
– Продолжай в том же духе. Тогда из желтой станешь синей в подпалинах.