Она закончила, вытерла кровь и заклеила разрез, а затем позвала санитаров, чтобы те отвезли парня в послеоперационную палату.
— Подождите, мэм, — сказал он. — Можно с вами сфотографироваться? Это для моей мамы Ширли. Ей будет приятно.
Фрэнки устало улыбнулась. Это была частая просьба.
— Конечно, Альберт. Но твою задницу будто медведь пожевал, как, кстати, и мои волосы.
Альберт ухмыльнулся.
— Ничего, мэм. Вы самая красивая девушка, которая трогала мой зад.
Фрэнки не выдержала и рассмеялась. Она наклонилась к мальчику, и санитар щелкнул «Полароидом».
Отдав ему снимок и помахав на прощанье, она отправила парня восстанавливаться, сняла перчатки и потянулась за новой парой. Только она подумала, что неплохо бы выпить газировки, раз случилась пауза, как послышался гул вертолета.
Нескольких вертолетов.
Она оглянулась на Барб, которая стояла в дальнем конце операционной. Обе уже были измучены.
Подруги побежали к вертолетной площадке, вокруг которой вздыбилось облако красной пыли. Они помогли выгрузить раненых и доставить в приемное отделение. Там Фрэнки и Барб осмотрели пострадавших, определяя тяжесть ранений и очередность лечения.
Они уже почти закончили, но тут Фрэнки услышала:
— Куда его, мэм?
Рядом стояли два санитара, на носилках лежал солдат. Она посмотрела на рану.
— В операционную, срочно!
В операционной Фрэнки указала на стол и позвала новенькую медсестру Шарлин, бедняжка только недавно сошла с самолета из Канзаса. Это была ее первая смена.
— Шарлин, — Фрэнки протянула ножницы, — разрежь его одежду.
Светловолосая девушка смотрела, как кровь солдата стекает на ее блестящие черные ботинки.
Фрэнки чувствовала ее страх. Вспомнилось «Дыши, Фрэнки». Она смягчила голос:
— Смотри на меня, Шарлин.
— Да… мэм… — У Шарлин в глазах стояли слезы.
— Знаю, это страшно. Но ты сможешь. Разрежь одежду и сними с него ботинки. Ты дипломированная медсестра.
Трясущимися руками Шарлин взяла ножницы и обошла стол. Не отводя взгляда от обрубка левой ноги, она стала медленно разрезать окровавленные штанины.
Внезапно пациент сел и увидел свою искалеченную ногу.
— Где моя нога?! Где моя нога?!
— Док! Сюда. — Фрэнки быстро вколола морфин. — Это поможет. Все будет хорошо, капрал.
— Я бульдоггер, мэм. — Слова прозвучали невнятно, морфин начал действовать. — Я из Оклахомы. Вы классно пахнете, мэм, прямо как девчонки у меня дома.
— Духи «Жан Нате». Что такое бульдоггер, морпех? — спросила Фрэнки, ища глазами хирурга.
— Родео, мэм. Мне очень нужна моя нога…
— Есть здесь чертов врач или мне делать операцию самой? — крикнула Фрэнки.
В свой день рождения после долгой смены в операционной она направилась в Парк. Вечеринка была в самом разгаре. Барб и Койот стояли у грязного, заваленного листьями бассейна. Между двумя банановыми деревьями, давно отжившими свой век, висел плакат «С днем рождения, Фрэнки!». Как только она появилась, небольшая, усталая компания медсестер и врачей принялась хлопать и улюлюкать.
Увидев Фрэнки, Койот налил выпить и принес ей.
С их последней встречи в Сайгоне он успел сбрить усы. Теперь он выглядел моложе.
— С днем рождения, Фрэнки! Какое счастье наконец встретиться! Потанцуем?
Она уже хотела отказаться, но вдруг увидела, как тяжело ему дается улыбка. Насколько же они похожи: оба пытаются заглушить боль, оба устали от одиночества.
— Дай мне шанс, Фрэнки. Я хороший парень.
Он говорил искренне, и она понимала, что это правда, понимала, что нужно бы согласиться, и потому взяла его за руку. Она не будет спать с ним, не будет даже целоваться — никаких ложных надежд, — но сейчас она устала и ей одиноко. Не та музыка, не тот мужчина, не те руки, но как же приятно, когда кто-то рядом. К тому же это просто танец.
— Скажи, что будешь моей.
— Прости, Койот, — мягко сказала она и на секунду почти поверила, что он не услышал.
— Ага, — прошептал он ей на ухо. — Знаю, ты слишком хороша для меня, Фрэнки Макграт.
Она крепче обняла его:
— Нет, Койот. О таком парне, как ты, мечтает каждая девушка.
Он отстранился:
— Но не ты.
Как же она ненавидела это.
— Но не я.
Он снова прижал ее к себе и продолжил танец.
— Я люблю сложности, Фрэнки. Такой уж я человек. Но мне скоро домой. Я теперь дембель. Так что не упусти свой шанс.
Он откинул голову и завыл, Фрэнки впервые услышала в этом вое отзвуки одиночества, печали и разбитого сердца. Она гадала, когда они появились.
Глава четырнадцатая
Декабрь в Центральном нагорье выдался адским. Вьетнамская народная армия убила сотни южан в Дакто. Операционное отделение и другие палаты были забиты местными жителями: дети, потерявшие родителей, старики, потерявшие дочерей, и женщины, потерявшие своих сыновей.
В сочельник Фрэнки провела больше десяти часов в операционной, силы были на исходе. Наконец она закончила с последним тяжелораненым. Остаток ночи обещал быть тихим.
— Иди, — сказал Гэп, — это последний. Опрокинь за меня стаканчик эгг-нога.
— Уверен?
— Так же, как в зуде при гонорее. Вперед.
Фрэнки стянула перчатки и выкинула в бак у двери. С шапочкой и операционным халатом она сделала то же самое.
— Счастливого Рождества! — сказала она проходившему мимо санитару.
— И вам, мэм! — улыбнулся он.
Фрэнки вышла из операционной. К ее удивлению, на улице было светло. Она нашла Барб в приемном покое, та стояла рядом с мертвым телом чернокожего парня. Форма разодрана от взрыва снаряда, половины лица просто нет. Руки и ноги раздроблены.
— Жетон сорвало взрывом. Имя неизвестно. Умер в самый сочельник, — сказала Барб.
— Кто-то должен его опознать. Его отряд в послеоперационной.
— Да. — Барб сложила руки солдата крест-накрест на груди. Накрыла их сверху своей ладонью.
Фрэнки знала, что Барб сейчас думает о брате, который два года назад вернулся из Вьетнама совсем другим человеком. Обозленным. Конфликтным. Непримиримым.
Фрэнки нашла чистую простыню и накрыла мертвого солдата.
— Покойся с миром, солдат, — прошептала она.
— В «Звездах и полосах» никаких упоминаний об американских жертвах. Семеро вчера умерли в операционной, один из них в одиночестве, никто не успел к нему даже подойти, — сказала Барб, не поднимая глаз.
Фрэнки кивнула.
Все сомнения (или надежды) окончательно ее покинули — американское правительство обманывало своих граждан. Закрывать глаза на эту простую истину было уже невозможно. Джонсон и его генералы лгут американцам и журналистам, лгут всем. Может, даже самим себе.
Осознание этого предательства стало для нее столь же ошеломляющим, как новость об убийстве Кеннеди. Понятия добра и зла отныне были размыты. Америка, в которую верила Фрэнки, исчезла, сверкающий Камелот юности был утрачен навсегда. А может, все это время она просто жила иллюзиями. Фрэнки знала только, что сейчас они находятся здесь, в этой далекой стране. Солдаты, моряки, пилоты, добровольцы рискуют жизнью неизвестно ради чего, правительству больше нельзя доверять, что бы оно там ни говорило.
Мужчины до сих пор прибывали во Вьетнам тысячами, и, вопреки выкрикам протестующих, почти все шли в армию добровольно, потому что верили в свою страну. Почему правительство (и хуже того, сами американцы) упорно не хотели этого замечать?
Фрэнки и Барб прошли мимо морга, где санитары заворачивали трупы.
Фрэнки первой услышала вертолет. Она задрала голову, приложила ладонь к глазам козырьком.
— Черт. — Жужжание становилось все громче. — Всего один.
Фрэнки и Барб побежали к вертолетной площадке, где уже садился боевой «хьюи».
На сиденье слева сидел Койот, он наклонился к Фрэнки и улыбнулся:
— Вот они, прекрасные медсестры, с которыми мы отпразднуем Рождество. Хотите повеселиться?
— Спрашивать дважды нас не нужно. — Барб запрыгнула в вертолет, вслед за ней забралась Фрэнки.
Уже в кабине Фрэнки увидела, что справа от Койота сидит Рай, на шлеме надпись «СамуРай», на глазах все те же очки-«авиаторы». Он ей улыбнулся, и она подняла вверх большой палец.
Койот протянул им наушники.
Фрэнки надела их и села на пол за спиной Рая, рядом у открытой двери сидел пулеметчик. Она свесила ноги за борт, и вертолет взмыл в воздух.
Они летели над голой красной землей эвакуационного госпиталя, над пустыми джунглями, где рядом с мертвыми деревьями землю укрывали оранжевые мертвые листья.
Выше. Еще выше. Вверх, в горы, в невозможно зеленый мир.
Через пару минут Рай прокричал в микрофон:
— Вон там!
«Хьюи» резко снизился, до земли осталось примерно шесть футов. Вертолет замер.
— Ровно две минуты, Койот. Не люблю быть мишенью.
Койот схватил винтовку и топор, спрыгнул на землю и побежал к деревьям.
Фрэнки смотрела вниз. В этой пышной зелени джунглей чарли могли прятаться где угодно… могли расставить мины или палки панджи — небольшие острые колья, зарытые в землю и обмазанные человеческими фекалиями, эти колья оставляли глубокую рану и провоцировали заражение крови.
— Безумие, — сказала Фрэнки. — Что он делает?
Через пару минут, которые тянулись целую вечность, вернулся Койот, в руках взъерошенное деревце. Он закинул его в кабину, а сам запрыгнул на левое сиденье.
— И все ради этих веток? Вы оба спятили, — прокричала в микрофон Фрэнки.
— Рождественская ель вообще-то, — рассмеялся Койот.
Они развернулись и полетели в облака.
Через двадцать минут вертолет приземлился в Семьдесят первом.
Койот повернулся, снял шлем и широко улыбнулся медсестрам:
— Мы с Самураем решили, что вам, девчонкам, на Рождество нужна елка.
Барб расхохоталась. Это был самый искренний смех, который Фрэнки слышала от своей подруги.
— Вы, Морские волки, на все сто оправдываете свою долбанутую репутацию. Надеюсь, в кармане вы прячете индейку, иначе моя мама точно надерет ваш волчий зад за то, что играете с нежным девичьим сердцем, — сказала Барб.