Барб первой обняла Фрэнки. Этель обняла обеих своими сильными руками.
— Лучше бы я сидела в Плейку, — бубнила Фрэнки. — Там было ясно, когда надевать бронежилет. А здесь…
— Ага, — кивнула Барб.
— Я не знаю, что делать, я даже не знаю, кто я. Без армии, без Рая… Отец меня выгнал. Я просто хочу… не знаю… чтобы кому-то было до меня дело. Чтобы кому-то было не все равно, где я.
— Нам есть дело, — сказала Этель. — Поэтому мы здесь. И у нас есть план.
Фрэнки откинула с лица грязную, сальную челку.
— Какой план?
— На будущее.
— У меня есть право голоса? — язвительно спросила она, хотя на самом деле ей было все равно.
— Нет, — сказала Этель. — Это первое правило.
— Когда наша девочка звонит и просит о помощи, мы помогаем. И не думай, что у тебя есть выбор.
Фрэнки кивнула. За спинами подруг она увидела желтое такси.
— Собирайся, — сказала Барб.
Фрэнки чувствовала себя слишком паршиво, чтобы спорить и задавать вопросы, к тому же благодарности в ней было больше, чем она могла выразить. Она зашла в ванную и почистила зубы, затем надела штаны, выбросила окровавленные ботинки и босиком вышла из номера.
— И что мне надо делать, чтобы починить свою жизнь? — спросила Фрэнки по дороге к такси. Подруги держали ее под руки, будто боялись, что она убежит.
Фрэнки бросила вещи в машину и села между Этель и Барб.
— Вокзал, — сказала Этель водителю.
Барб повернулась к Фрэнки:
— Из мотеля мы тебя выписали. Так что сиди тихо.
Такси ехало по пирсу, колеса подпрыгивали на стыках.
— Куда мы едем? — спросила Фрэнки.
— На ферму моего отца, это рядом с Шарлотсвиллем, — сказала Этель. — Поселю вас в бывшем домике для рабочих. Мы его переделаем. Наконец появится законный повод все разломать. Я продолжаю учебу. А Барб вступила в эту новую организацию. «Ветераны Вьетнама против войны».
Фрэнки повернулась к Барб:
— Ты теперь против войны?
— Она должна закончиться, Фрэнки. Не знаю, поможет это или нет, но точно знаю, что не хочу стоять среди белых привилегированных детишек, которые даже не знают, о чем кричат. ВВПВ — совсем другое дело, это для нас. Для ветеранов. Разве тебе не кажется, что мы тоже должны высказаться?
Фрэнки не знала, что и думать.
— А я? Что вы придумали для меня?
— Мы дадим тебе время, чтобы во всем разобраться.
Если бы Фрэнки не тошнило от собственных слез, она бы заплакала. Господи, благослови ее подруг. В этом безумном, разобщенном мужском мире на женщин можно было положиться.
— А в том домике есть водопровод? — спросила Фрэнки.
На лице Этель появилась улыбка, она наконец выдохнула, потому что Фрэнки приняла их дерзкий план.
— Что такое, лейтенант? Толчок на улице уже не для вас?
Фрэнки улыбнулась впервые за… сколько? Она даже не могла посчитать.
— Никак нет, мэм. Вместе с вами двумя хоть дырка в полу.
Барб вытянула руку. Этель и Фрэнки положили свои сверху.
— Хватит плохих воспоминаний, — торжественно сказала Барб. — Видит бог, мы никогда не забудем, но мы должны идти вперед. Долой Вьетнам. Только вперед.
Все это казалось серьезным, важным и даже возможным. Фрэнки подумала: «Я больше не буду говорить о Вьетнаме. Я забуду его. Я справлюсь».
— Долой, — сказали они хором.
Они сделали только одну остановку — купить Фрэнки новую обувь.
Часть вторая
В стране, что так воспевает молодость, мы потеряли ее, едва нам исполнилось двадцать. Мы научились мириться со смертью и навсегда забыли ощущение бессмертия. Мы лицом к лицу встречались с человеческой слабостью, с темной стороной самих себя… Война разрушила наши судьбы, предала доверие, выбросила на обочину общественной жизни. И мы все еще там. Интересно, сможем ли мы вернуться?
Глава двадцать третья
В свои двадцать пять Фрэнки двигалась с осторожностью, которая приходит лишь с возрастом. Она всегда держалась настороже, ждала беды в любой момент. Она не доверяла ни траве под ногами, ни небу над головой. Вернувшись с войны, она поняла, как на самом деле уязвима и как легко выбить ее из колеи.
Но она научилась скрывать панику и срывы даже от лучших подруг, которые весь первый год в Вирджинии внимательно следили за ее настроением, пытаясь угадать глубину гнева и горя, тяги к саморазрушению. Поначалу излюбленная тактика всех Макгратов — «все хорошо» — давалась Фрэнки с трудом.
Первое время ей снились ужасные кошмары, они все так же скидывали ее с кровати, изматывали.
Но время и дружеская поддержка сделали то, что все обещали, — горе и боль постепенно начали таять, сделались податливыми в ее руках. Фрэнки поняла, что из них можно вылепить и нечто хорошее — если следить за своими мыслями и поступками, бережно относиться к жизни и держаться подальше от войны.
В первое Рождество на ферме она наконец решилась написать матери, и та незамедлительно ответила. Все в их семейном стиле: ни слова о той страшной ночи, из-за которой Фрэнки стремительно пересекла полстраны. Они с матерью встали на привычные рельсы, и, хотя дорога была извилистой, обе были твердо намерены больше не сходить с пути. Фрэнки хорошо запомнила то мамино письмо и частенько его перечитывала.
Я бесконечно благодарна твоим армейским подругам за то, что были рядом с тобой, когда мы с папой не смогли. Мы любим тебя, и если говорим это недостаточно часто, то лишь оттого, что выросли в семьях, где нас этому не учили. Что касается твоего отца и его… замалчивания твоей службы, могу сказать лишь, что в нем что-то сломалось, когда он не смог сам отдать долг стране. Все мужчины его поколения отправились в Европу, а он остался дома. Да, он гордился Финли и стыдился тебя. Но на самом деле он стыдится самого себя и страшно боится, что ты будешь осуждать его, как когда-то осуждали друзья…
Фрэнки не говорила о своих проблемах и старалась не произносить слово «Вьетнам». Когда она чувствовала, что напряжение внутри нарастает, что гнев и печаль сдавливают горло, она натягивала улыбку и выходила из комнаты. Она поняла, что, повышая голос, она лишь пугает людей. Только тишина способна скрыть боль.
Поначалу вычеркнуть Вьетнам из жизни не получалось. Мир будто сговорился против ее исцеления.
Войну обсуждали везде. В барах, гостиных, по телевизору. И у каждого имелось свое мнение. Теперь большинство американцев выступали против войны, даже те, кто побывал во Вьетнаме. В 1969-м весь мир узнал об ужасной резне в Ми Лае, где американские военные убили около пятисот безоружных местных жителей — мужчин, женщин и детей. Разговоры о детоубийцах зазвучали с новой силой, ветеранов становилось все больше, многие из них возвращались домой наркоманами.
Америка проигрывала войну, это было очевидно для всех, кроме Никсона, он продолжал врать людям и отправлял во Вьетнам все больше солдат, многие из которых возвращались домой в черных мешках.
Страну захлестнула волна насилия, которая обострила противоречия между старыми и молодыми, богатыми и бедными, консерваторами и либералами. Подруги Фрэнки справлялись с этим по-своему. Этель заканчивала третий курс в ветеринарном колледже, а в свободное время помогала отцу на ферме. Они с Ноем начали поговаривать о свадьбе и детях. Каждое воскресенье оба ходили в церковь и не пропускали ни одного футбольного матча местной школьной команды. А их любовь к запеканкам и криббеджу породила немало шуток у подруг. Этель выросла на этой ферме, в окружении этих людей, здесь же она собиралась и упокоиться. Поэтому она не высовывалась, честно делала свою работу и не заводила разговоров на острые темы. «Война скоро кончится, — повторяла она, — а я останусь здесь навсегда. Мои дети вступят в местные организации, а я, похоже, буду заправлять родительским комитетом».
Барб была другой во всех отношениях. Она стала активным участником движения «Ветераны Вьетнама против войны». Ходила на собрания. Протестовала. Рисовала плакаты. Выступала против войны и за принятие поправки о равных правах. Участвовала в марше за безопасный аборт и базовое медицинское обслуживание для всех женщин. А когда не пыталась изменить мир, то работала в баре. Она говорила, что это лучшая работа для женщины, которая еще не нашла себя.
Фрэнки, в отличие от подруг, вернулась к медицине. Она смирилась с предрассудками и пренебрежением к ее военному опыту и просто старалась продемонстрировать свои навыки. Она работала больше и усерднее других медсестер, выкладывалась по полной, посещала разные курсы. Со временем она снова станет операционной медсестрой, а пока поработает в травматологии.
Этим апрельским утром она встала до рассвета и оделась для верховой езды. На улице было холодно, в воздухе стояла весенняя свежесть.
Она полюбила сладковатый южный воздух, полюбила утренний туман, лежащий на зеленой траве. Все это утишало бурю, что готова была в любой момент подняться внутри нее. Вишневые деревья вдоль дороги стояли в розовом цвету. Этель была права, когда однажды сказала, что верховая езда дарит чувство покоя.
Фрэнки полюбила зеленые поля, черные конные изгороди, деревья, которые каждый сезон выглядели по-новому. Сейчас на каждой ветке розовели маленькие цветы в обрамлении яркой зелени листьев. Но больше всего Фрэнки полюбила лошадей. Этель и в этом оказалась права. Верховая езда целительна — почти как дружба.
Она пролезла между перекладинами изгороди и направилась в конюшню. В густом белесом тумане она едва различала свои ботинки.
В конюшне пахло навозом, свежим сеном и зерном, которое хранилось в больших металлических бочках. Лошади заржали при появлении Фрэнки.
Она остановилась у последнего стойла с левой стороны и открыла задвижку. Из стойла выступила Серебрянка, фыркая и вытягивая губы в ожидании угощения.