— Это мне точно понадобится.
Нарядом Фрэнки мама могла бы гордиться: темно-синий брючный костюм, под пиджаком с большими заостренными отворотами блузка с геометрическим узором. Волосы она забрала в тугой, высокий хвост.
Фрэнки кое-что знала о женах военных моряков. В Коронадо их было полно. Они соблюдали жесткую социальную иерархию в зависимости от ранга мужей. Фрэнки даже не удивилась, когда узнала, что они до сих пор посылают друг другу визитные карточки. Сообщать об этом Барб она не стала.
В одиннадцать пятьдесят они с Барб (на которой были черные сапоги, черная мини-юбка и черная водолазка) подъехали к отелю «Хэй Адамс».
Мимо отеля к Капитолию двигался нескончаемый поток протестующих. Тысячи людей снова намеревались взбаламутить рутину правительственной жизни.
Полиция в полном защитном обмундировании оцеплением окружала ограду Капитолия.
— Мы должны быть с ними, — сказала Барб.
— Не сегодня, — сказала Фрэнки. — Пойдем.
В отеле они зашли в лифт и поднялись на крышу, откуда открывался вид на Белый дом и Монумент Вашингтону.
В ресторане на крыше был растянут огромный плакат: «Не дадим их забыть».
Фрэнки вздрогнула. О них уже забыли. Даже она.
На входе стояли две превосходно одетые женщины, они продавали билеты и раздавали конверты для пожертвований.
Фрэнки купила два билета и потащила Барб внутрь. Там все напоминало загородный клуб в Коронадо: белые скатерти, фарфоровые тарелки, столовое серебро. У стены небольшая сцена с микрофоном.
В зал потянулись женщины в элегантных платьях и брючных костюмах, они оживленно переговаривались, многие останавливались поздороваться почти у каждого столика. Видимо, жены офицеров. Фрэнки и Барб нашли свободные места и сели. Тут же рядом возник официант и наполнил бокалы вином.
— Видишь? — сказала Фрэнки. — Все не так ужасно.
Зал постепенно заполнялся. Официанты переходили от стола к столу, подавая гостям салат из тунца и сладкого перца.
На сцену вышла стройная светловолосая женщина в вязаном голубом платье.
— Приветствую вас, дорогие жены и подруги военнослужащих. Добро пожаловать в столицу. Я Энн Дженкинс из Сан-Диего. Мой муж капитан Майк Дженкинс сейчас находится в тюрьме Хоало в Ханое[37]. Я и другие жены благодарим всех вас за ваши пожертвования, за ваше время, за то, что помогаете вернуть пленных домой.
Зал погрузился в тишину. Гости отложили вилки.
— Многие из вас знают, что мы ведем эту борьбу уже долгое время. Информация, которая поступает от администрации Никсона, лживая или в лучшем случае неполная. Сообщениям «погиб в бою» или «пропал без вести» нельзя верить. Муж Джейн Адсон был сбит в шестьдесят шестом. Сначала правительство сообщило, что он погиб, что от него ничего не осталось. Джейн провела церемонию похорон. Мы все его оплакивали. А через полгода я получила от мужа письмо, где он писал, что недавно видел великолепный рассвет. Именно так называлось судно Адсона. Мы считаем, это может означать, что он жив и находится в «Ханой Хилтон». А теперь я хочу вас спросить, что Джейн должна сказать детям? То, что творится, — неприемлемо. И Джейн такая не одна. В прошлом году я говорила с сенатором Бобом Доулом, он признался, что если сократить слова «военнопленные» и «пропавшие без вести», то большинство сенаторов даже не поймут, о ком идет речь. Просто задумайтесь. В прошлом году люди, которые управляли нашей страной — страной, которая ведет войну, — не знали, что значит «пропасть без вести». К счастью, мистер Доул и сам ветеран, он на нашей стороне, мы надеемся, что ситуация скоро изменится. Хватит молчать, хватит вежливо спрашивать. Хватит быть леди. Хватит быть «просто» женами. Пришло время действовать, быть сильными и гордыми, как и полагается женам военных, пришло время требовать. Мы организовали штаб-квартиру в Вашингтоне. И теперь ищем подходящее место в Сан-Диего, где живет большинство из нас. Наша цель — узнать имя каждого военнопленного американца во Вьетнаме и давить на правительство, пока их не вернут домой. Составлять список имен нам помогают наши мужья, которые находятся в тюрьмах. Сейчас мы знаем почти всех заключенных тюрьмы Хоало. Мы намерены создать целый политический аппарат лишь с одной целью: чтобы каждый в этой стране узнал имена военных, которые сидят во вьетнамских клетках.
— Но как? — раздался голос из зала.
— Начнем с писем и интервью. Расскажем людям истории наших пропавших мужей. Кто готов писать письма, чтобы вернуть наших храбрых мужчин домой?
Аплодисменты. Женщины хлопали стоя.
Энн подождала, пока шум уляжется.
— Спасибо. Благослови вас Господь. Если вы не можете писать письма, пожалуйста, сделайте пожертвование на наше общее дело. У нас все получится, дамы. Больше никакого молчания. Мы не дадим их забыть.
Энн кивнула и спустилась со сцены, она останавливалась у каждого столика, чтобы со всеми поздороваться. Наконец она дошла и до столика Фрэнки.
— Энн, это было потрясающе, — сказала одна из женщин за их столом.
— Спасибо. Боже, ненавижу публичные выступления. — Энн посмотрела на Барб, а затем на Фрэнки. — Добро пожаловать, дамы. Вы жены военнослужащих?
— Мы армейские медсестры, — ответила Фрэнки. — Старший лейтенант Фрэнки Макграт и старший лейтенант Барб Джонсон.
— Храни вас бог, — хором сказали сидящие рядом женщины.
— Все мы знаем моряков, которые вернулись домой только благодаря медикам и врачам. Вы из Вашингтона, дамы? — спросила Энн.
— Из Джорджии, — ответила Барб.
— С острова Коронадо, мэм, — сказала Фрэнки.
— Коронадо? — переспросила Энн. — Фрэнки Макграт. Ты дочь Бетт и Коннора Макграт?
— Что есть, то есть, — кивнула Фрэнки.
Энн улыбнулась.
— Твоя мама замечательная женщина. Неустанно продолжает собирать средства даже после… гибели твоего брата. Пару лет назад мы с ней возглавляли комитет по благоустройству. Никто не устраивает мероприятия лучше, чем она. Я очень расстроилась, когда услышала об ее инсульте.
— О чем? — Фрэнки нахмурилась.
— Об инсульте. Это напоминание всем нам. Трагедия может случиться в любой момент. Даже после стольких страданий. Пожалуйста, передай отцу, что я молюсь за нее.
Фрэнки сидела в неудобном кресле под слепящим светом ярких ламп и смотрела на перегруженные взлетные полосы аэропорта Даллеса. Из динамиков неслись объявления, но для нее это был просто шум. Аэропорт напоминал Америку в миниатюре: длинноволосые парни в рваных джинсах и ярких футболках, солдаты, возвращающиеся домой, обычные люди, которые старательно отводили глаза в сторону.
За последние сутки Фрэнки позвонила домой не меньше дюжины раз, но никто так и не взял трубку. Оставить сообщение она не могла, поэтому пришлось звонить отцу на работу (впервые за много лет), секретарь сказала, что мама в больнице. Фрэнки быстро собрала вещи и уже через десять минут была готова лететь домой.
Стоя у выхода на посадку, она достала из плетеной сумочки сигареты и закурила.
Как он мог не позвонить ей, не сообщить эту ужасную новость?
Еще одно доказательство, что отец навсегда вычеркнул ее из семьи.
Когда объявили посадку, она затушила сигарету, закинула на плечо старую дорожную сумку и зашагала к самолету.
Она села у прохода в ряду для курящих.
К ней подошла стюардесса в вызывающей мини-юбке, красной с синим, такой же расцветки были пилотка и туфли. Фрэнки заказала джин со льдом.
— Сделайте двойной, — добавила она.
Фрэнки никогда не была в этом медицинском центре. Внушительных размеров белое здание на вершине холма в Сан-Диего, сверкающая на солнце конструкция из стекла и камня. Центр построили в год смерти Финли.
Был уже почти вечер, когда ее такси подъехало к больнице. Фрэнки вошла в ярко освещенный вестибюль, где от пола до второго этажа тянулись изогнутые окна в металлических рамах. Высокие пальмы на фоне белых стен казались чем-то инородным.
Повсюду были расставлены современные и, кажется, удобные рыжеватые кресла, в этот майский вечер четверга большинство из них пустовало. Из телевизора в углу доносился закадровый смех «Деревенщин из Беверли».
Фрэнки подошла к стойке регистрации, за которой сидела высокая костлявая женщина в круглых очках и с неестественно алыми губами. На бейджике значилось имя Карла.
— Добрый вечер, Карла. Я бы хотела увидеть Бетт Макграт.
— Только родственники, — сказала Карла, не отрываясь от стопки бумаг.
— Я ее дочь.
— Хорошо. Она в реанимации. Второй этаж. Слева от лифта пост медсестер, там подскажут.
— Спасибо.
Фрэнки направилась к лифтам и поднялась на второй этаж.
Отделение было более новым и светлым, чем то, где она работала в Вирджинии, но и здесь медсестры точно так же бегали из одной застекленной палаты в другую, а у дверей толпились обеспокоенные родственники, изредка нервно улыбаясь друг другу.
Она спросила у медсестер, где лежит ее мать, и быстро зашагала в палату двести сорок пять. Там за стеклянной стеной-окном лежала мама, рядом шуршал аппарат искусственной вентиляции легких. Белый пластырь, наклеенный крест-накрест, удерживал дыхательную и питательную трубки. Металлические бортики с обеих сторон кровати, как и изголовье, были слегка приподняты. Бледное лицо почти сливалось с белой подушкой.
Кругом пищали, гудели и мигали огоньками приборы.
Фрэнки сделала глубокий вдох. Маме было пятьдесят два, но сейчас она выглядела древней, высохшей, слабой.
— Привет, мам. — Она медленно подошла к кровати и вытащила медкарту.
Внутричерепное кровоизлияние. Дыхательная недостаточность.
Она положила карту на место.
— Плевать на статистику, правда, мам? Ты сильная. Я знаю.
Она посмотрела на ее почти прозрачную кожу, на впалые щеки и закрытые глаза.
Фрэнки хотелось заглушить сопение аппарата ИВЛ, убедиться, что мамины легкие сами качают воздух, но она была слишком опытной медсестрой, чтобы дать себя обмануть. Она знала, что после инсульта пациенты на ИВЛ умирают в первые несколько недель.