».
Фрэнки сосредоточилась на дыхании, она старалась держаться спокойно.
— Джин со льдом и ломтиком лимона, — сказала она бармену.
Как только ей вручили стакан, в центр двора вышел отец. Как и всегда, он с легкостью завладел вниманием публики. Он махнул рукой, и музыканты перестали играть. Фрэнки увидела его улыбку на миллион, которая вернулась к нему вместе с маминым восстановлением. Но кое-что все-таки изменилось — осознание, что здоровье не купишь ни за какие деньги. На папе были полосатые брюки с широким ремнем и синтетическая рубашка с большими отворотами. За последний год он отпустил бакенбарды, в которых проглядывала седина, и стал зачесывать свои черные кудри на одну сторону. Глаза прикрывали массивные квадратные очки.
— Благодарю всех за то, что пришли. Как вы знаете, празднование Дня независимости в этом доме — добрая традиция острова Коронадо. Впервые мы собрали друзей в честь независимости Америки в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, когда весь мир следил за каждым шагом Элвиса Пресли.
Толпа зашумела — какие сладкие воспоминания о совсем иной жизни.
— Не думаю, что мои де… моя дочь помнит свою жизнь до вечеринок Макгратов в День независимости. — Он замолчал. Казалось, слова даются ему с трудом. — Однако в прошлом году мы не отправили ни одного приглашения. Все вы знаете почему. И я благодарю каждого из вас за письма и цветы. После инсульта Бетт нам пришлось нелегко.
Тут в дверях появилась мама — спина прямая, подбородок высоко поднят. Не так давно она начала красить волосы, чтобы скрыть седину, а потом коротко подстриглась — ничего более стильного она еще в жизни не делала. Безупречный макияж, модный брючный костюм — она, как и всегда, выглядела потрясающе. Мама осторожно переступила порог. Только тот, кто очень хорошо ее знал, мог заметить, как она сосредоточена, с каким усилием ей дается каждый непринужденный шаг.
Папа подошел и подал ей руку.
Мама улыбнулась гостям и заговорила:
— Это был долгий путь. Не могу передать, как сильно я благодарна за вашу поддержку. Миллисента, твои запеканки буквально спасли меня. Джоанн, я так и не поняла, что за зверь этот маджонг, но твой голос очень меня успокаивал. Доктор Кенуорт, спасибо за то, что вытащили меня с того света. — Она посмотрела на папу, затем снова обвела взглядом гостей. — Фрэнсис… — Тут она увидела Фрэнки и помахала. — Вы все были моей опорой.
Фрэнки заметила, как нежно папа сжал ее руку, а затем поцеловал в щеку.
Гости зааплодировали. Послышались радостные возгласы.
— И еще кое-что, — опять заговорил папа. — Прежде чем мы приступим к еде, напиткам и танцам, я бы хотел поприветствовать капитана Лео Столла. Он только что вернулся из Вьетнама. А также Уолтера Рида. — Папа поднял бокал: — За вашу службу! Спасибо от благодарной нации!
Фрэнки стукнула пустым стаканом по бару:
— Еще.
Музыканты снова заиграли «Американский пирог»[41], причем так медленно, что песню едва можно было узнать.
За вашу службу. От благодарной нации.
В ней закипала злость. Осушив второй стакан, Фрэнки бросила взгляд на ворота.
Она уже может уйти?
Кто-нибудь вообще заметит?
Дрожащей рукой она потянулась за сигаретой.
От благодарной нации.
— И снова неожиданная встреча, — сказал кто-то.
Фрэнки резко повернулась и чуть не врезалась в мужчину, который стоял прямо за ней.
Он поймал ее.
— Генри Асеведо, — пробормотала она.
В его прическе что-то изменилось, волосы такие же длинные, но влажный вечерний бриз распушил их. Он явно побрился прямо перед вечеринкой, на лице не было и тени щетины. Тонкое лицо обрамляли короткие бакенбарды.
— Что ты тут делаешь? — спросила она, отступая на шаг. — Сомневаюсь, что это твоя компания.
— Твоя мама и ее друзья из Лиги юниоров собирают средства на постройку нового реабилитационного центра для наркоманов и алкоголиков. Она пригласила некоторых членов правления, в том числе и меня. — Он пожал плечами и улыбнулся.
— Ты совсем не похож на члена правления чего бы то ни было. И это комплимент.
— Я выбирал между вечеринкой в этой компании и компанией неуправляемой семейки моей сестры в пригороде.
— Я бы выбрала пригород.
Генри улыбнулся.
— Ты явно никогда там не была.
Фрэнки услышала характерный свист артиллерийской мины и грохот взрыва.
— Ложись! — закричала она и упала на землю.
Тишина.
Фрэнки зажмурилась.
Она распласталась на родительском газоне. Какого хрена? Она встала на четвереньки, колени дрожали.
Кто-то запустил петарду. Наверное, бутылочную ракету. И она тут же рухнула на землю. Да что с ней не так? Она легко могла отличить петарду от артиллерийской мины.
Боже мой.
Генри присел на корточки рядом с ней и дотронулся до плеча с такой нежностью, что ей захотелось плакать.
— Уходи, — сказала она и отвернулась.
Такого с ней не было уже несколько лет, с того случая в загородном клубе.
— Я помогу.
Она позволила ему поднять себя на ноги, но все так же смотрела в землю.
— Всех этих придурков с петардами и бутылочными ракетами из Мексики нужно посадить, — сказал он.
Неужели он считает, что это нормально — бросаться на землю при звуке взрыва петарды?
— Проводишь меня домой? — спросила Фрэнки.
Она знала, что ее слова звучали как приглашение, но это было не так. Она его не хотела.
Разве что совсем чуть-чуть.
Все, чего она сейчас хотела, — не оставаться одной.
Он обнял ее за талию, чтобы она не упала.
— Моя машина…
— Давай пройдемся.
Они вышли за ворота.
Бульвар Оушен превратился в настоящий дурдом с машинами и туристами. На песчаном пляже толпились семьи, дети, студенты и военные. Все смешалось. Лай собак. Детский смех. Усталые родители, которые пытались удержать разыгравшихся детей. Совсем скоро начнут запускать фейерверки, которые контрабандой привозили из Мексики. Бутылочные ракеты. М-80. Все небо будет словно в артиллерийском огне, и звук будет соответствующий.
Фрэнки держалась поближе к Генри. Только сейчас она осознала, что забыла надеть сандалии перед выходом и заявилась на вечеринку босиком.
Фрэнки не знала, что сказать этому мужчине, который, приобняв, вел ее домой.
Наконец они дошли.
В ночной темноте маленькое серое бунгало отливало серебром. Ярко-красная дверь, белый кирпичный колодец. Она вдруг увидела его таким, какой он есть. Дом из другой эпохи, совсем из другой жизни. Дети. Собаки. Велосипеды.
От этой мысли ее пронзило печалью.
— Держу пари, ты все детство провела на пляже Коронадо. Наверное, разъезжала на велике по бульвару Оушен с разноцветными карточками в колесах. Ну что за сказка.
— Да, с братом, — тихо сказала она, повернулась и посмотрела на Генри: — Спасибо.
Он театрально поклонился:
— К вашим услугам, миледи.
Фрэнки ощутила, как в ней внезапно всколыхнулось желание. Впервые за эти годы. Ей захотелось прикосновений, тепла. Захотелось не быть одной.
— Ты женат?
— Нет. Моя жена Сюзанна умерла от рака груди семь лет назад.
Теперь она видела в нем глубокую тоску — он тоже познал утрату, познал одиночество и теперь мог разделить свое одиночество с ней.
— Сколько тебе лет? — спросила она, хотя это было совсем неважно.
— Тридцать восемь. А тебе?
— Двадцать шесть.
Он ничего не ответил, и ей это понравилось. В словах было слишком много смысла, а ей сейчас хотелось просто быть, без всякого смысла.
— Зайдешь? — тихо спросила она.
Он прекрасно все понял и молча кивнул.
Она открыла калитку, и они вошли на задний двор, который она так и не привела в порядок. В нестриженой траве проглядывали желтые проплешины. Закопченным мангалом она так ни разу и не воспользовалась, на крепкие дубовые ветви просились качели из покрышек. Двор совсем заброшен — как и ее жизнь.
Она закрыла за ними калитку, легкий щелчок был подобен стартовому свистку. Генри притянул ее к себе и обнял. Она ощущала его силу и возбуждение, в его руках она была желанной. Такого она не чувствовала очень давно.
Он чуть отстранил ее, посмотрел в глаза.
Фрэнки повела его в дом. В спальне она словно впервые заметила, какой вокруг бардак. Постель не заправлена, на полу валяется одежда, на тумбочке сгрудились грязные стаканы. Накануне она перебрала с выпивкой и, кажется, просто провалилась в сон. Она не помнила.
Он увлек ее к кровати.
Фрэнки снова почувствовала себя девственницей, напуганной, неуверенной. Она медленно стянула шорты и расстегнула блузку.
На ней остались белые трусы, кружевной лифчик и золотой медальон святого Христофора, который мама отправила ей во Вьетнам.
— У меня был… только один мужчина, очень давно, — сказала она, сама не понимая зачем. — И я не хочу… чего-то большего. Во мне этого нет.
— Чего нет, Фрэнки?
— Любви.
— А.
— Я влюблена в другого.
— Где же он?
— Его больше нет.
Он прижал ее к себе. Фрэнки растаяла, их губы слились в робком поцелуе.
Сначала она думала только о Рае, о том, каким не был этот поцелуй, кем не был Генри, но потом отбросила контроль и отдалась нарастающему желанию.
— Да, — выдохнула она низким, хриплым голосом, когда его рука медленно скользнула по разгоряченной коже под резинку трусов.
Это была не любовь, но на одно прекрасное мгновение ее тело ожило, затрепетало, загудело. Это была не любовь, но что-то очень на нее похожее.
Летом 1972 года, оглядываясь назад, она все пыталась понять, как так случилось, что они с Генри стали встречаться.
В ее голове их встречи никогда не перерастали во что-то большее. Они просто слились воедино — два человека с такими разными путями каким-то необъяснимым образом пошли по одной дороге. Все началось той ночью в бунгало. Генри многое знал о боли и потерях. Он говорил, что после смерти жены оступился, упал в бездну, где нашел лишь тьму и алкоголь. Фрэнки знала, что значит оступиться, знала, как трудно подняться и какой хрупкой становится жизнь. Они оба были одиноки и сломлены. Когда он говорил о жене, в его глазах появлялась тоска, а стоило ей упомянуть Рая, Джейми или Финли, голос ее начинал дрожать.