Они перестали упоминать имена, перестали говорить о настоящей любви и позволили полулюбви — или страсти — войти в их жизнь. Вскоре Фрэнки обратилась в центр планирования семьи за противозачаточными таблетками. Она пыталась быть прогрессивной и пыталась держаться уверенно, но когда доктор спросил, замужем ли она, у нее покраснели щеки. Она быстро кивнула, а потом замотала головой. Доктор улыбнулся и мягко сказал, что ей не нужно обманывать. Незамужним женщинам теперь тоже можно получать таблетки. И выписал рецепт.
Они с Генри встречались после работы, чтобы выпить коктейль, а иногда и поужинать. Генри часто был занят на мероприятиях по сбору средств для больницы и нового реабилитационного центра, а присоединяться к нему Фрэнки совсем не хотелось.
Ни один из них не был готов полностью погрузиться в жизнь другого. А может, дело было во Фрэнки, и Генри просто решил не настаивать.
Фрэнки не рассказывала о нем ни маме, ни даже подругам, ей это казалось неправильным, почти аморальным — прикасаться к мужчине, которого не любишь, спать в его объятиях, смотреть, как по утрам он собирается на работу.
Но прекратить это она не могла. После стольких лет скорби и одиночества Генри озарил ее жизнь светом. И теперь ей было страшно снова погружаться во тьму.
1 августа 1972 г.
Дорогая Фрэнки,
Поиграли — и хватит. Ты держишь меня за дуру?
На всякий случай смею тебя заверить, я вовсе не дура. Вчера вечером звонила твоя мама. Она сказала, ты ведешь себя еще более странно, чем обычно, и снова пользуешься духами. А я понимаю, что это значит, подруга.
Секс.
Кто он и как все случилось? Не держи подругу во тьме неведения, выкладывай.
Жить в Чикаго очень неплохо. Ты никогда не бываешь одна, никогда. Я постоянно в движении, хотя женщине в мужском мире все-таки трудновато, даже когда ты работаешь ради перемен.
Следующий, кто попросит меня принести кофе и распечатать листовку (потому как на большее я не способна), получит пинок под зад.
А вот Этель рассказывает, что вся ее одежда пропахла детской отрыжкой и она забыла, что такое сон.
У каждой из нас свои трудности.
Через пару недель вместе с «Ветеранами» я поеду на национальный съезд Республиканской партии. Надеюсь, обойдется без насилия, но видит бог, с нас хватит этой проклятой войны.
Что ж, пойду налью себе выпить. Если мой телефон не зазвонит в ту же секунду, как только ты получишь письмо, то пеняй на себя.
Береги себя, сестренка.
Стояло жаркое утро второй половины августа. Через грязное лобовое стекло солнечные лучи проникали внутрь «шевроле нова», за рулем которого сидел Генри, радио было включено на полную громкость — «Ночи в белом атласе»[42].
— Я все еще не уверена, — сказала Фрэнки, глядя на бесконечную вереницу легковых машин, фургонов и мотоциклов. В основном ветераны Вьетнама, но не только.
Поначалу в точке сбора в Южной Калифорнии три дня назад было около двадцати машин, но по мере следования караван отрастил себе длинный хвост из расписанных слоганами фургонов с занавешенными окнами, потрепанных грузовичков, новеньких «камаро» и мотоциклов с военными флагами сзади.
Собрав больше сотни машин, колонна въехала в Майами — все сигналили, мигали фарами и высовывались из окон, чтобы помахать друг другу.
Генри выключил музыку.
— Мы обещали Барб.
— Ничего мы не обещали. Она попросила, а я вроде как ответила «нет».
Фрэнки скрестила руки, пытаясь не выглядеть упрямой. Прошло уже полтора месяца, но рядом с Генри она все еще была не в состоянии раскрыться и как могла сдерживала необъяснимые вспышки гнева и перепады настроения. Иначе он бы стал задавать вопросы, на которые ей совсем не хотелось отвечать. Он понятия не имел, что иногда она по-прежнему плачет, стоя под ду́шем.
В парке собралось не меньше тысячи человек — не только ветераны. Здесь были самые разные протестные группы: студенты, хиппи, феминистки. Колонна «Ветеранов» продвигалась за головной машиной вглубь парка, там они разбили собственный лагерь, который патрулировали, вооружившись рациями. Фрэнки и Генри поставили палатку рядом со своей машиной.
К заходу солнца лагерь ветеранов превратился в одну большую вечеринку, где были рады всем: женам, подружкам, сочувствующим, бывшим медсестрам и членам Красного Креста.
Тон всему задавал мужчина в инвалидной коляске — Рон Ковик, которого после ранения во Вьетнаме парализовало ниже пояса, предстоящий марш он называл их «последней вылазкой».
Утром Барб встала посреди всего этого хаоса и прокричала:
— Фрэнки Макграт, где ты?
Увидев лучшую подругу, Фрэнки кинулась к ней, и обе чуть не упали, стиснув друг друга в объятиях.
— Поверить не могу, что ты здесь, — сказала Барб. — Где Генри? Он обещал тебя привезти, и вот пожалуйста. Видать, он волшебник.
— Так и есть, — неохотно признала Фрэнки.
Генри сидел у палатки и варил на костре кофе. Фрэнки заметила, что выставлены три кружки, и в ней шевельнулось нечто, напоминающее любовь, — по крайней мере, ее отголосок.
Он встал и улыбнулся.
— Привет, Барб! Наша девочка по тебе скучала.
Улыбнувшись в ответ, Барб прищурилась:
— Похоже, мы уже где-то встречались.
— В Вашингтоне. В баре отеля…
— «Хэй Адамс», — сказала Барб. — Коллега-революционер.
— Время пришло! — раздался голос, усиленный мегафоном. — И помните о тишине. Пусть эти ублюдки поймут, что говорить тут больше не о чем.
Держась за руки, они втроем присоединились к толпе. Во главе марша двигались ветераны-инвалиды — мужчины в колясках и на костылях, слепые, которых вели их зрячие товарищи.
Они шли по Коллинз-авеню в полной тишине — больше тысячи человек. Вдоль улицы выстроились зрители, они наблюдали и фотографировали.
Фрэнки почувствовала, как Генри отпустил ее руку.
Она непонимающе взглянула на него.
— Это марш ветеранов. Мне здесь не место, милая, — тихо сказал он. — Но ты иди. Тебе это нужно.
— А ты…
— Иди, Фрэнки. Будь рядом с лучшей подругой. А я подожду в машине.
У Фрэнки не было выбора, она молча согласилась, а сама продолжила идти — вместе с ветеранами, вместе с Барб. Они направлялись к зданию, где в самом разгаре был национальный съезд Республиканской партии.
Фрэнки ощущала силу их молчания, она вспомнила, как ее заставляли молчать о войне. Рядом шли мужчины и женщины, которые там были, и своим молчанием они говорили: «Хватит!»
Фрэнки с удивлением поняла, что ее переполняет гордость, — она гордилась тем, что находится здесь, что участвует в марше, что видит поднятые вверх кулаки, что все молчат и слышен лишь глухой топот — многие, как и Барб, были в армейских ботинках.
Колонна остановилась перед входом, инвалидные коляски замерли.
Полиция выстроилась в одну линию, перекрывая проход.
Руководители марша замахали, подавая сигнал протестующим, и ветераны в несколько секунд перекрыли все три полосы дороги.
Кто-то — наверное, это Рон Ковик, подумала Фрэнки — закричал в мегафон:
— Мы хотим войти!
Они ждали. Молча. Плечом к плечу.
Вокруг сновали фотографы с камерами, телевизионщики вели репортаж. Над головой пронесся вертолет Национальной гвардии.
Напряжение росло. Фрэнки стало страшно, она вспоминала о том, как уже поступали с протестующими. Но ведь полиция не станет стрелять в ветеранов, в инвалидов?
— Может, вы владеете нашим телом, но не нашим разумом! — выкрикнул кто-то.
Наконец под аплодисменты собравшихся к ним вышел конгрессмен.
Фрэнки приподнялась на цыпочках, пытаясь разглядеть, что происходит.
Конгрессмен проводил трех ветеранов на колясках внутрь здания.
Остальные протестующие могли пробиться внутрь здания, только вступив в потасовку с полицией.
Фрэнки не знала, сколько они там простояли, сбившись в кучу и перекрыв движение, но через какое-то время столь решительно начавшийся марш внезапно объявили завершенным и ветераны потянулись обратно в парк под крики — и насмешки — зрителей, так и стоявших вдоль дороги.
— Они нас не услышат, — сказала Барб. — Не помогут ни крики, ни молчание. О нас просто хотят забыть.
— Не знаю, — сказала Фрэнки. — Они выводят из Вьетнама войска. Может, что-то и получилось.
— Кстати, он классный. Твой Генри, — сказала Барб.
— Угу.
— Почему ты о нем не рассказывала? Я тебе писала о каждом парне, который только на меня посмотрел.
— Я даже составила список.
Барб толкнула ее бедром:
— Эй, ну серьезно.
— Что ж, он… веселый.
— Да, а ты у нас еще та веселушка.
— Он над этим работает.
— Любишь его?
— Мне это больше не нужно. Пережить такое снова я вряд ли смогу.
— Не всякая любовь — трагедия.
— Угу. Поэтому ты счастливая жена и мать троих ребятишек.
— Просто такая жизнь не для меня. — Барб приобняла Фрэнки. — А вот он явно тебя любит.
— С чего ты взяла?
— Мужик проехал через всю страну, чтобы привезти тебя на марш, в котором, как он сказал, ему не место. Тот еще затейник.
— Ему тридцать восемь. Он уже был женат.
— Так проблема в этом?
Фрэнки не хотелось говорить правду, но она знала, что Барб просто так не отстанет.
— Вот ведь пристала. — Она вздохнула и тихо сказала: — Дело в Рае.
— Он желал бы тебе счастья.
— Да, знаю. (Люди постоянно так говорят, но эти слова лишь усугубляли ее одиночество.) Я этим и занимаюсь. Строю свое счастье.
На следующий день марш молчания был во всех новостях. Три ветерана в инвалидных колясках попали на национальный съезд республиканцев как раз во время выступления Никсона. Они прервали его речь криками «Хватит стрелять!».
Их быстро выпроводили и передали полиции, но дело было сделано — снимки разлетелись по всем СМИ. Ветераны кричали так громко, что президенту пришлось замолчать.