Скотт Пибоди. Учитель начальных классов. Почетное увольнение из армии. 1966 г. Вьетнам. Женат. Двое детей.
Она сделала несколько пометок и убрала карту в держатель у изножья кровати. Проходя по коридору мимо рождественских украшений, она вдруг осознала, насколько сильно ноют ноги и спина. Беременности каких-то два месяца, а ей уже тяжело? Она убрала форму в шкафчик, взяла сумку и вышла из больницы.
Фрэнки свернула на дорогу к новому мосту Коронадо. Окна в машине были опущены, Джим Кроче протяжно пел о времени в бутылке[44].
Подъезжая, она увидела дым из трубы своего бунгало и вспомнила, что сегодня должен был прийти Генри — отметить ее день рождения.
Двадцать семь.
Юность прошла. Большинство ее подруг из школы и колледжа уже замужем, обзавелись детьми. Этель прислала кучу фотографий своего малыша, Фрэнки даже собрала их в отдельный альбом.
Она припарковалась и какое-то время просто сидела в машине под уличным фонарем, глядя на черные изгибы пляжа через дорогу.
Пора рассказать Генри о ребенке. Она больше не может держать это в тайне. Не может нести этот груз в одиночку.
Она подойдет к дому, откроет дверь и все ему расскажет.
Фрэнки подбирала слова, снова и снова прокручивала их в голове, меняла местами, пыталась то смягчить, то завуалировать, то преувеличить, но, в конце концов, это были просто слова, оставалось только набраться смелости.
Она открыла дверь бунгало.
В доме пахло жареным мясом и печеным картофелем. Фирменный рецепт Генри: куриные бедра, картофель и лук обжаривались на сковородке, а затем запекались в духовке.
Он стоял у плиты в своем любимом фартуке с надписью «Если любишь, извинись», джинсах и толстовке с эмблемой бейсбольной команды.
— Я дома, — сообщила Фрэнки.
Генри развернулся.
— С днем рождения, крошка! — воскликнул он, развязал фартук и бросил его на спинку стула.
Подошел к ней, обнял и поцеловал. Когда он отстранился, она заплакала.
— Что случилось, Фрэнки?
— Я беременна.
Она не знала, что надеется от него услышать. То, чего она хотела на самом деле, все равно уже не случится. Это было не то время и не тот мужчина.
— Выходи за меня, — наконец сказал он. — Я перееду сюда. Откажусь от дома в Ла-Хойя. Тебе захочется быть ближе к родителям.
Он смотрел на нее так, будто она была центром его мироздания. Именно так влюбленный смотрит на предмет своего обожания.
— Генри…
— Почему нет? Ты ведь знаешь, я всегда хотел стать отцом. Во мне так много любви, а ты так в этом нуждаешься, больше всех, кого я встречал.
— Я не… — не люблю тебя, подумала Фрэнки, но вместо этого сказала: — Не думаю, что готова.
— К такому не подготовишься. Я постоянно слышу это от людей. Но родительство — это погружение. Всегда.
Он говорил так искренне и так преданно, что это тронуло ее сердце, зародилась надежда. Люди женятся каждый день, по разным причинам, из-за разных обстоятельств. Никогда не знаешь, что ждет тебя в будущем.
Он хороший человек. Верный. Честный. Такие, как он, живут со своей женой долго и счастливо и умирают с ней в один день.
Ей нужна его сила. На этот раз она не справится в одиночку.
— Мы можем стать семьей, — сказал он.
Она положила руку на свой плоский живот и подумала: «Наш малыш». Она часто представляла себя матерью, мамой, но война во Вьетнаме и та девочка, что умерла у нее на руках, сбили ее с пути, поселили страх там, где должна быть радость.
Она удивилась, когда обнаружила, что мечта о материнстве все еще живет в ней — слабая, неуверенная, пугающая, эта мечта сплелась с надеждой, о которой Фрэнки тоже успела забыть.
Все случилось не так, как она представляла, и не с тем мужчиной, но это все равно было чудом.
Новая жизнь.
— Ладно, — сказала она.
Он прижал ее к себе и поцеловал с такой любовью, что она поверила в него. Поверила в них.
— Нам придется сказать родителям…
— Не будем откладывать на завтра.
Он отошел к плите, выключил духовку и накрыл сковородку крышкой.
Фрэнки не хотелось сообщать отцу о том, что она в положении, что выходит замуж, но разве у нее был выбор? Беременность — не то, что можно долго скрывать, и время играло не в ее пользу.
— Я с тобой, — сказал он и взял ее за руку. — Поверь мне.
Она кивнула.
По меркам Южной Калифорнии вечер стоял прохладный, но, несмотря на это, Фрэнки и Генри вышли из дома, не накинув ни кофт, ни пальто. Держась за руки, они шагали по улице.
Мимо проносились машины, ослепляя фарами. Справа тянулась черная полоса безлюдного пляжа, высоко в небе светила луна. Все дома на бульваре Оушен были украшены к Рождеству: Санты с оленьими упряжками, пальмы в белых огоньках.
Они повернули к дому родителей, пересекли изобильно украшенный задний двор и вошли в дом, где украшений было еще больше. В гостиной установили огромную ель.
Папа с мамой стояли у буфета, в руках папа держал металлический шейкер для мартини.
— Фрэнсис! — воскликнула мама. — С днем рождения, милая! Мы не ждали тебя сегодня.
Фрэнки никак не могла отпустить руку Генри, он был ее спасательным кругом.
— Папа. Мама. Вы помните Генри Асеведо? Мы… встречаемся.
— Генри, — сказал папа и шагнул вперед. На его лице появилась широкая, приветливая улыбка, которая каждому давала почувствовать себя нужным и важным. — Очень рад тебя видеть.
— Доктор Асеведо, — сказала мама, сияя.
— Могу я с вами поговорить, Коннор? Наедине? — спросил Генри.
— Конечно, конечно. — Папа слегка нахмурился, а затем кивнул.
Как только мужчины скрылись в коридоре, мама поспешила к Фрэнки:
— Это то, о чем я думаю?
— Мама, я никогда не умела читать твои мысли, — сказала Фрэнки.
Ей даже в голову не могло прийти, что Генри попросит разрешения на свадьбу у ее отца. Все это казалось таким старомодным, словно Оззи и Харриет[45] попали на современное телешоу.
Через несколько минут вернулись папа и Генри.
— Бетт, у нас будет зять! Добро пожаловать в семью, Генри!
Мама крепко обняла Фрэнки. Когда она отстранилась, в глазах блестели слезы.
— Свадьба. Внуки. Ах, Фрэнсис, когда ты впервые возьмешь на руки своего малыша, ты посмотришь на мир совершенно другими глазами.
Генри подошел и притянул ее к себе так тесно, будто боялся, что она убежит.
— Добро пожаловать в семью, Генри, — сказала мама и посмотрела на папу: — Доставай шампанское!
Когда родители вышли из гостиной, Фрэнки повернулась к Генри и обвила его шею руками.
— Ты уверен, что нам нужна настоящая свадьба? Как насчет простой поездки к мировому судье?
— Ни за что. Этот ребенок — чудо, Фрэнки. А любовь — то единственное, что действительно надо праздновать в этом прогнившем мире. Когда умерла Сюзанна, я думал, что для меня все кончилось.
Она чувствовала, как он любит ее, как любит их ребенка, как мечты о будущем окрыляют его. Это вселяло в нее надежду.
— Я хочу увидеть тебя у алтаря, услышать, как перед семьей и друзьями ты скажешь, что любишь меня. Я хочу дочку, похожую на тебя.
— Или сына, похожего на Финли. — Она разрешила себе помечтать. — Значит, у нас будет медовый месяц.
— Милая, вся наша жизнь будет сплошным медовым месяцем.
Глава двадцать восьмая
20 декабря 1972 г.
Спасибо за открытку на день рождения!
Я напишу такое же письмо Этель. Наверное, лучше позвонить? Да, конечно.
Но я просто не могу. Может, с возрастом я стала трусихой, не знаю.
Ладно, не буду ходить вокруг да около. Я беременна.
Кто бы мог подумать? А я ведь отлично помню, как миллион лет назад ты советовала предохраняться, когда я только потеряла девственность.
Мы с Генри поженимся. Знаю, что все это неожиданно, что современная женщина может растить ребенка сама, но в Генри есть что-то особенное. Думаю, я научусь любить его. Но самое важное, что я уже без памяти влюбилась в малыша у себя в животе, я и не думала, что такое возможно. Как это работает? Иногда я почти задыхаюсь от желания поскорее ее увидеть (думаю, это девочка).
Свадьба не будет пышной, наверное, лишь скромная церемония у нас во дворе или на пляже.
Ты приедешь? Будешь моей подружкой невесты? А Этель будет почетной замужней подругой. Ей понравится, как это звучит.
Рождественским утром Генри надел ей на палец фамильное кольцо с бриллиантом со словами «Отныне и навсегда, Фрэнки». Они решили назначить свадьбу на семнадцатое февраля, в субботу, и написали несколько приглашений — только для самых близких.
Генри показал Фрэнки, как превратить мечту в нечто осязаемое — в детскую комнату. Они начали с мебели — купили кроватку и пеленальный столик, — а одним субботним утром отправились в строительный магазин и выбрали солнечно-желтую краску для стен. Следующие две недели они занимались переустройством маленькой спальни в конце коридора.
Получилась желтая комната с новыми клетчатыми занавесками на больших окнах.
Генри сидел на полу, вокруг были разложены белые детали кроватки, он пересчитывал винтики и ворчал:
— Какого хрена винтов больше, чем дырок?
Фрэнки улыбнулась и вышла на кухню, оставив Генри наедине с непостижимой инструкцией. Понадобилась целая вечность, чтобы отмыть руки и щеки от желтой краски. Даже волосы пострадали, хотя Фрэнки предусмотрительно повязала платок. Расправившись с краской, она принялась готовить ужин, на десерт она решила испечь яблочный пирог.
— Пахнет вкусно, — сказал Генри, входя на кухню после часа мучений в детской.
— Это от меня, — отозвалась Фрэнки.
Он прижал ее к себе.
— Люблю женщин, которые пахнут яблоком и корицей. Неужто печешь пирог?