Не бойся, Макграт. Барб и Этель всегда готовы подставить дружеское плечо.
— Это правда, — тихо сказала она. Теперь эти воспоминания стали ее щитом, ее силой и надеждой.
В конечном счете самым сложным в восстановлении был не Рай. И даже не отказ от таблеток.
Яростнее всего она боролась с Вьетнамом. Кошмары все еще преследовали ее. Она обсуждала их с доктором, рассказывала свои истории, надеясь, что они отступят, и хотя разговоры действительно помогали, она знала, что доктор Алден не понимает ее. Не понимает по-настоящему. Она видела, как иногда он морщится и вздрагивает на словах вроде напалм. Такие моменты напоминали ей, что он никогда не был на войне. Это дерьмо невозможно понять, пока сам в нем не побываешь.
А еще она знала, что, покинув безопасный медицинский центр, она снова окажется в мире, где ветераны Вьетнама, и особенно женщины, должны быть невидимы.
Однако независимо от того, что о ней думал мир, независимо от ее готовности к этому шагу пришло время покинуть центр. Она и так пробыла здесь слишком долго, первоначальный восьмимесячный срок оказался действительно лишь первоначальным. Генри мягко намекнул, что пора бы освободить место для нового человека, которому очень нужна помощь.
— Ты готова, — сказал Генри, сидя за столом в своем кабинете.
Фрэнки встала. Она не чувствовала себя готовой. После Вьетнама отношения с миром у нее совсем не складывались.
— Так думаешь только ты. Да, и доктор Алден тоже.
Она подошла к комоду и взяла фотографию его племянника Артуро в военной форме.
— Только посмотрите на эту улыбку, — сказала она.
Прямо как у Финли.
— Он стал намного дисциплинированнее, этого не отнять. — Генри улыбнулся. — Сестра говорит, что до Аннаполиса его было невозможно заставить убрать вещи или заправить постель, а теперь ему это, похоже, даже нравится.
— Немного дисциплины никому не повредит, — сказала Фрэнки.
Она взяла в руки снимок Генри и его невесты Натали. Скоро они должны были пожениться где-то за городом. Они были идеальной парой: выходные проводили на природе, ходили в походы и не пропускали ни одного политического мероприятия. Натали организовывала сборы средств для его медицинского центра.
— Пригласишь меня на свою хиппи-диппи свадьбу?
— Конечно. Ты покидаешь центр, Фрэнки, но не мою жизнь. Мы друзья. Ты всегда можешь мне позвонить.
Она повернулась к нему.
Он откинулся в своем кожаном кресле, седеющие волосы были собраны в небрежный хвост.
— Спасибо, — сказала она. — За все. И прости…
— Любовь не требует извинений.
— Что за бред, — рассмеялась Фрэнки. — Впрочем, в любви я не эксперт.
— Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.
Он встал, обогнул стол и обнял ее.
Она прижималась к нему сильнее, чем следовало, но в последние месяцы он стал для нее спасательным кругом, якорем и маяком. Не врачом, но другом, таким же важным, как Этель и Барб.
— Я буду скучать, — сказала она.
Он коснулся ее щеки.
— Только не доводи себя до того состояния, в котором приехала. Проси помощи, когда она нужна. Полагайся на людей, которые тебя любят, а главное, полагайся на себя. Двигайся вперед. Найди наставника. Найди свое дело. У тебя все получится. — Он помолчал. — Ты заслуживаешь любви, Фрэнки. Самой искренней и настоящей. Не забывай об этом.
Фрэнки смотрела на него. Она могла бы снова сказать, что научилась принимать собственную слабость и силу, что поняла: Рай не просто лжец, а жестокий эгоист. Но теперь все это было неважно. Рай был неважен. Если она встретит его на улице, то просто пройдет мимо, не почувствовав ничего, кроме легкого укола грусти, и Генри это знал.
— Я рада, что жизнь свела нас вместе, Генри Асеведо.
— И я, Фрэнки.
Она наклонилась и подняла старую дорожную сумку, которую мама собрала для нее много месяцев назад, когда мир ушел у Фрэнки из-под ног.
Проходя по коридору, она увидела, как Джилл Лэндис проводит групповое занятие: перед психологом полукругом сидели восемь новичков.
Сгорбленные парни с длинными волосами рассказывали о героине.
Фрэнки остановилась, встретилась с Джилл взглядом и помахала. Прощай.
Здесь как во Вьетнаме — люди приезжали, отбывали свой срок, меняли себя и двигались дальше. Кто-то возвращался в большой мир, кто-то нет. Хуже всего приходилось ветеранам. Статистика самоубийств среди них была очень тревожной, цифры пугали.
Фрэнки не стала заходить к себе в комнату, опасаясь, что обязательно найдет способ остаться. Она вышла на улицу, на прохладный воздух.
Рядом с раскидистой джакарандой она увидела мамин черный «кадиллак».
Дверцы открылись. Мама с папой выбрались из машины.
Даже издалека было видно, как они рады. И как взволнованы.
За эти несколько лет Фрэнки принесла им столько тревог. Вьетнам. Травма. Выкидыш. Рай. Вождение в нетрезвом виде. Таблетки. Она понимала, как тяжело пришлось им, людям, для которых приличия и репутация значили все. Она даже не представляла, что они на этот раз сказали друзьям. Возможно, вместо реабилитационного центра для наркоманов она отправилась в Антарктиду наблюдать за пингвинами.
В любом случае спрашивать она не будет. Осознав собственные недостатки, она перестала судить других.
Вероятно, родители ее не понимали и уж точно не одобряли многих ее поступков, но сейчас они здесь.
Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.
Фрэнки двинулась через посыпанную гравием парковку.
— Фрэнсис! — воскликнула мама.
Они посмотрели друг на друга — мать и дочь.
— Ты так похудела, — сказала мама, — но выглядишь отлично.
— Ты тоже, — сказала Фрэнки, погружаясь в мамины объятия, которые теперь были какими-то особенно крепкими. Они обе хорошо знали, какой хрупкой может быть жизнь. На глазах у мамы выступили слезы.
Затем Фрэнки повернулась к отцу, смотревшему на нее поверх блестящей черной крыши «кадиллака».
Благодаря Фрэнки он наконец-то осознал, что деньги и успех не защитят семью от невзгод и потерь. Забор вокруг дома не гарантирует безопасность, только не в этом изменчивом мире. Время тоже оставило на нем свой след: он отрастил бакенбарды, сменил чопорные костюмы на рубашки для боулинга и свободные штаны, но в глазах все так же читалась тревога за дочь.
Фрэнки помнила, как тем вечером он вытаскивал ее из воды. Его слезы навсегда останутся в ее памяти. То, что тем вечером отец понял о ней, о них, никогда не сотрется. Она знала, что переживать за нее он будет всегда. Знала и то, что он никогда в этом не признается. Ее родители были из молчаливого поколения. Они не верили в слова так, как верили в оптимизм и упорство.
— Выглядишь замечательно, Фрэнки.
— Спасибо, пап.
Он открыл заднюю дверь и положил ее сумку, Фрэнки села рядом.
Когда отец завел двигатель и из колонок зазвучал голос Перри Комо, время будто повернуло вспять. Фрэнки снова была десятилетней девочкой на заднем сиденье родительской машины — девочкой, которая на каждом повороте скатывалась в сторону и натыкалась на брата.
— От сумки до сих пор несет плесенью, — заметила мама. — Не понимаю, как такое возможно.
— Сезон дождей, — сказала Фрэнки, глянув на черную дорожную сумку, которая объехала с ней полмира. — Все всегда мокрое. Высушить что-то невозможно.
— Должно быть, это… неприятно, — сказала мама.
Их первый настоящий разговор о Вьетнаме.
Фрэнки не смогла сдержать улыбку. Они тоже пытались измениться, шли маленькими, но значимыми шажками.
— Да, мам, — сказала Фрэнки, продолжая улыбаться. — Это было неприятно.
Они остановились напротив ее маленького серого бунгало с его старомодным колодцем и американским флажком на двери гаража.
— Ты можешь жить с нами, — хрипло сказал отец.
Фрэнки понимала его беспокойство. Оставлять алкоголика одного — не очень хорошая мысль, но Фрэнки должна сама встать на ноги. Или упасть. Но и тогда снова подняться.
— Все будет хорошо, пап.
Она увидела, как он нахмурился, затем кивнул и взял маму за руку.
Фрэнки тоже кивнула и выбралась из машины.
За ней вылезла мама, обняла дочь.
— Не пугай меня больше, — прошептала она.
Фрэнки ощутила всю мамину любовь, ощутила настоящую близость. Нынешняя Фрэнки тоже знала, каково это — потерять ребенка. Раньше ее возмущали мамина кротость и сдержанность. Но теперь Фрэнки лучше ее понимала. Ты проживаешь день за днем как умеешь.
Завтра она сама начнет проживать день за днем: запишется в местное общество анонимных алкоголиков, найдет наставника. Потом отправит мистеру Брайтману чек на новый велосипед — первый шаг на пути долгого исправления. Она не станет получать лицензию медсестры, пока не будет уверена, что полностью восстановилась.
Мама погладила ее по щеке и, глядя в глаза, тихо прошептала:
— Я очень горжусь тобой, Фрэнсис.
— Спасибо, мама.
Попрощавшись с родителями, Фрэнки вошла в дом. На кухонном столике лежали документы на бунгало — на имя Фрэнки. Их, конечно, положил папа, чтобы напомнить: здесь, в Коронадо, она дома.
Она зашла в спальню и уронила сумку, та глухо приземлилась на деревянный пол.
Фрэнки вышла в коридор и свернула в детскую.
Когда она последний раз открывала эту дверь?
Фрэнки остановилась в дверном проеме, глядя на желтую комнату. Впервые за долгое время она разрешила себе вспомнить. Вспомнить комнату, которая когда-то наполнила ее жизнь надеждой.
Тогда Фрэнки была совсем другой.
Мир был другим.
Фрэнки стояла там, вспоминая свою жизнь, давая боли спокойно течь по венам. Она вдруг поняла, что еще молода. Ей ведь нет и двадцати девяти.
Она уже успела сделать несколько важнейших выборов в своей жизни, не имея при этом никаких представлений о возможных последствиях. Чего-то от нее ждали другие, что-то навязывали, а что-то было сделано в импульсивном порыве. В семнадцать она решила стать медсестрой. В двадцать один записалась в армию и отправилась на войну. Потом сбежала из дома, уехала в Вирджинию вместе с подругами и вернулась, когда ее маме понадобился постоянный уход.