Но для Анны Иоанновны, как и для многих ее современников, наука имела преимущественно прикладное и развлекательное значение, на ученых смотрели как на чиновников специфического ведомства. Сама императрица вряд ли разделила бы гелиоцентрическую концепцию мироздания Коперника, если бы она, конечно, смогла ее понять. Наука наукой, кольца Сатурна – одно, а по поводу пойманной волшебницы бабы Агафьи Дмитриевой подписала указ: собрать комиссию и учинить ей «пробу» – сможет ли она, как говорили, обернуться козой или собакой.
Между тем в академии работали незаурядные, талантливейшие ученые. За знаменитым круглым столом академического собрания рядом с гениальным математиком Леонардом Эйлером сиживал Герард Фридрих Миллер. Всю свою жизнь он собирал и изучал материалы по истории России, и без его коллекции – знаменитых «Портфелей Миллера» – была бы бедна наша наука. В России ученым открывался простор для выбора научных занятий и тем, перед ними лежала практически не исследованная земля – ни точных карт, ни гербариев, ни необходимых коллекций, ни даже приблизительных знаний о ее истории, географии, этнографии, природных богатствах. Гениальный математик Леонард Эйлер был искренен, когда писал впоследствии, что он благодарен счастливому случаю, который его, студента-физиолога, занес в Россию. Иначе в Европе, продолжал ученый, «я бы вынужден был заниматься другой наукой, в которой, судя по всем признакам, мне предстояло бы стать лишь кропателем». И так думали многие академики, основав новые школы, сделав выдающиеся открытия.
Российский Геродот
Среди интереснейших людей аннинского времени выделялся Василий Никитич Татищев. Его шестидесятипятилетняя жизнь была переполнена событиями и происшествиями, которых вполне бы хватило на двух-трех человек. Участник взятия Нарвы и Полтавского сражения, он затем выполнял различные поручения Петра I и его преемников: строил заводы на Урале, ездил в Швецию за опытом промышленного строительства, ведал монетным делом в России, сооружал крепости на юго-востоке, подавлял восстание башкир, был губернатором в Астрахани, вел дипломатические переговоры и т. д. «Этот старик, – писал о нем английский путешественник Ганвей, – замечателен своей сократическою наружностью, изможденным телом, которое он старался поддерживать многолетним воздержанием, и, наконец, неутомимостью и разнообразием своих занятий».
Истинная правда! У Василия Никитича был на редкость пытливый ум исследователя высокого класса. Он был поразительно плодовит как прожектер, почти непрерывно сочинял проекты по самым разным предметам, начиная с организации подушной ревизии и кончая проектом сочинения истории России. Историей он увлекся уже в зрелом возрасте и стал собирать материалы по истории и географии России. Это было увлечение, которое прославило Василия Никитича как первого историка, отца российской истории. Даже непонятно, как он, постоянно загруженный тяжелой и ответственной казенной работой, успевал глубоко и серьезно изучать найденные им летописи и хронографы, вести обширную научную переписку.
Историк С. М. Соловьев сказал о Татищеве главное – он «указал путь и дал средства соотечественникам заниматься русской историей». Человек ясного, практического ума, он интуитивно вышел на то, что составляет сердцевину современного исторического исследования, – на критику исторических источников, постижение скрытого смысла текста исторического памятника, сопоставление и анализ фактов и трактовок одних и тех же событий разными источниками.
Василий Никитич был сложным, противоречивым человеком. Сторонник просвещения, он стал одним из первых наших этнографов, занося на бумагу сведения о традициях и обычаях народов, с которыми сталкивала его судьба администратора. Но изучая историю России, переполненную пролитой кровью и страданиями, он сам множил эту кровь и страдания – был жестоким гонителем старообрядцев, карателем башкирского восстания, сам участвовал в пытках и допросах «инородцев», а его проект физического уничтожения башкирской молодежи принадлежит к числу вполне людоедских сочинений.
Как и многие современные ему администраторы, Татищев постоянно находился под следствием за злоупотребления и по подозрению в казнокрадстве, да и сам не чурался писать доносы на своих коллег. Строгий моралист, он тяжело уживался с людьми, был несчастлив в семейной жизни и только среди книг и рукописей, любовно собранных им, чувствовал себя по-настоящему уютно и свободно.
Дворовый поэт
«Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия: весьма знающ в латинском, французском, итальянскомивсвоем природном языке, также в философии, богословии, красноречииивдругих науках». Такую блестящую оценку дал Василию Кирилловичу Тредиаковскому Н. И. Новиков – просветитель екатерининских времен. Но многие думали о Тредиаковском иначе, насмешливо называя его схоластическим педантом, бездарным графоманом, чья «бесплодная ученость» порождала лишь «варварские вирши». Отчасти это так – как пушкинский Сальери, Тредиаковский пытался разъять гармонию поэзии и найти ее волшебную формулу.
Это была удивительная жизнь. Поповский сын, он учился в иезуитском колледже, бежал, как Михаил Ломоносов, в Москву, в ту же самую Славяно-греко-латинскую академию и, недовольный учебой там, устремился на Запад. Он стал нашим первым выпускником Сорбонны и впоследствии с грустью вспоминал милый «берег Сенский».
Вернувшись в Россию в 1730 году, Тредиаковский стал академиком, модным поэтом. Его перевод французского романа П. Тальмана «Езда в остров Любви» был весьма популярен в обществе. Тредиаковского приблизили ко двору, и он сделался придворным, а в сущности, дворовым поэтом Анны Иоанновны. Императрица и ее окружение – люди невежественные и спесивые – видели в Тредиаковском не поэта, а стихоплета, которому можно поручить написать оду, гимн к случаю или непристойные куплеты для увеселения помещицы Ивановны. «Имел счастие, – вспоминал поэт, – читать государыне императрице у камеля (камина. – Е. А.) и при окончании онаго чтения удостоился получить их собственных Ея императорского величества рук всемилостивейшую оплеушину».
Аннинская эпоха жестоко и несправедливо обошлась с Василием Кирилловичем. В ее душной атмосфере он оказался лишним, талант его остался не востребован обществом. Слабый и беззащитный, Тредиаковский не сумел найти для себя «ниши», в которой он мог бы заниматься своей любимой поэзией. Он стал сварливым неудачником, нудным жалобщиком, его болезненно терзала критика, над ним потешалась читающая публика. Но несмотря на общий смех, унижения при дворе, страх перед Тайной канцелярией, Тредиаковский был верен своей трудолюбивой музе. Он с редким упорством писал стихи, делал переводы – десятки томов. Он был лучшим теоретиком стиха в России, выдающимся знатоком западной поэзии. И все равно ничто не защитило его от насмешек и пренебрежения тех, кто учился мастерству на его несовершенных виршах. Прошло немного времени – и Ломоносов с Сумароковым безжалостно отобрали у Тредиаковского пальму поэтического первенства.
«Куда подует самовластье»
Науки и искусства были приятны императрице, но доклады и экстракты Ушакова все же интересней. Учреждение у него было небольшое – человек пятнадцать-двадцать, и без дела они не оставались: колодников у Андрея Ивановича сидело до двухсот-трехсот человек. И хотя ни о каких массовых репрессиях говорить не приходится (при Анне было рассмотрено не более двух тысяч политических дел, а при Елизавете за первые десять лет ее правления – 2500), тем не менее Тайная канцелярия была местом нехорошим.
Мстительная и злопамятная Анна Иоанновна лишь ждала случая, чтобы посчитаться с бывшими верховниками за свое унижение в 1730 году. По спорному делу о наследстве в страшную машину Тайной канцелярии в 1736 году был затянут князь Дмитрий Михайлович Голицын. Он был стар и болен, давным-давно отошел от государственных дел и жил в окружении книг в своем подмосковном имении Архангельском. В декабре 1736 года было приказано силой привести его на допрос.
Сохранился рассказ его дворовых о том, как гордый князь вел себя при аресте. Когда караульные получили указ Анны Иоанновны снять с него шпагу и кавалерию ордена, то «он им снять с себя не дал и [сам], сняв с себя кавалерию и шпагу, выбросил в окно на улицу, и присланы были по него гренадеры, чтоб ево брать во дворец, и он им взять не дался ж и говорил: „Меня и свои люди отнесут“, и как ево люди взяли и, положа на скатерть, понесли во дворец, и сама государыня изволила глядеть из окна по пояс и говорила ему: „Принеси, князь Дмитрей Михайлович, вину, я тебя прощу“, и он сказал: „Не слушаюсь я тебя, баба такая“, а персону до Ее величества оборачивал все к стене и не глядел на нее, такой он сердитой человек».
Суд приговорил бывшего главу верховников к смертной казни, замененной заточением в Шлиссельбургской крепости. Сосланы были и его родственники. 9 января 1737 года Голицына привезли на мрачный остров. Он протянул только до весны и 14 апреля умер в тюрьме. В 1738 году наступила очередь Долгоруких. Фаворит Петра II Иван Долгорукий и его отец Алексей Григорьевич вместе с женами и детьми были отправлены в ссылку еще в 1730 году. Здесь не было какого-то особого злодейства – так всегда поступали в России: ссылали или казнили не только опального вельможу, но и весь его род, корень.
Долгорукие обвинялись в том, что не оберегали здоровья юного царя Петра II, занимали его охотой и развлечениями, тем самым «отлучая Его величество от доброго и честного обхождения», а потом, несмотря на то, что царь был «в таких младых летах, которые еще к супружеству не приспели… привели на сговор к супружеству к дочери его, князь Алексеевой, княжне Катерине».
Вначале семейство отправили в дальнюю пензенскую деревню. По дороге обоз Долгоруких нагнал посланный из Москвы офицер и отобрал у них ордена и прочие награды. Не успели сосланные разместиться в селе, где им предстояло жить, как пришла новая напасть. Вот как описывает это жена князя Ивана Наталья Борисовна: «Взглянула я в окно, вижу пыль великую на дороге, видно издалека, что очень много едут и очень скоро бегут». Это по указу царицы прибыл отряд солдат, чтобы арестовать Долгоруких и везти их в Сибирь, в Березов. Начался долгий и скорбный путь по рекам, непроезжим дорогам, все дальше и дальше от Москвы…