По мнению знатаков «закулисья», ее всегда окружали видные мужчины. Поговаривали о многолетнем романе Ульяновой с легендарным олимпийцем, прыгуном в высоту Валерием Брумелем. Хотя сама Инна Ивановна утверждала, что «он никогда не был моим любовником, скорее, «подружкой»… За то время, что мы были соседями по дому, и он, и я поменяли супругов несколько раз…»[425]
Самым романтичным и ярким из поклонниников Инны Ивановны был сын вечной страны любви — Франции — военный летчик эскадрильи «Нормандия-Неман» Жан-Пьер Константер, которого Инна звала просто Костей. Они случайно познакомились в 1977 году в Москве. Роману помог разгореться сказочный гастрольный тур «Таганки» по Франции, состоявшийся спустя несколько месяцев. Она признавалась, что «все свободное время между спектаклями… посвящала рандеву с Жан-Пьером. Я влюбила его в себя…»[426] Так что же, выходит, не только Высоцкому было по плечу кружить головы «беспечных парижан>>\.. Впрочем, Ульянова сожгла переписку со своим французским другом, письма можно было мерять килограммами.
Как-то, подводя определенные итоги, Инна Ивановна призналась: «У меня были потрясающие романы. Согретая под пальто мимоза, письма, стихи… Романы были красивые, поэтические, не какие-то там таскания по мужикам. Если я начну о них рассказывать, потребуется… несколько десятков часов…»[427]
Официальная пассия «шефа» (даже для Целиковской, которая считала увлечение «Юрочки» простительной слабостью), весьма и весьма соблазнительная Леночка Корнилова удостоилась таких, несколько двусмысленных, строк от Высоцкого:
«Если будешь много плакать
И за все переживать, —
После сотого спектакля
Будет нечего рожать».
Марина Полицеймако, немало отыгравшая с Высоцким на таганских подмостках, рассказывала, что «часто за кулисами он сочинял рифмы — абсолютно отрешенный, обособленный ото всех. Помню, подошла к нему после «Преступления и наказания»… сказала: «Володя, как хорошо ты сегодня играл!» Высоцкий обрадовался похвале как ребенок! «Знаешь, — ответил, — это пока так, а потом будет еще лучше»… Она считала, что «Володя был очень больным человеком… болезнь была страшной: он же тратил себя, спал по три-четыре часа в сутки, работал бешено, наизнос. У него был горячий темперамент и масса творческих замыслов, а еще он был неухоженным и каким-то неприкаянным». Журналистка, беседуя с Мариной Витальевной, попыталась возразить: «Но ведь вокруг было огромное количество женщин». Полицеймако же непоколебимо стояла на своем: «И тем не менее он был очень одинок!..»[428]
За Семена Фараду она вышла замуж отнюдь не юной девушкой, в 39. Родила. И по сей день кланяется Владимиру Высоцкому за помощь: «…У меня начался мастит, — вспоминает актриса, — и он (муж. — Ю.С.) в перерывах между репетициями бегал за молоком. Володя… был единственым из наших актеров, кто имел доступ к валютным магазинам. Когда он увидел, что на Сене нет лица, купил в «валютке» банку сухого детского молока, которого нам хватило на несколько месяцев…»[429]
У «вскормленного Высоцким» их сына Михаила, само собой, образовалась собственная версия спасения «от голодной смерти»: «мама близко дружила с Владимиром Высоцким, и он после очередной поездки во Францию привез мне детскую смесь…»[430]
С годами сменялись поколения актеров Таганки. Меркли прежние, загорались новые «звездочки», появлялись иные фаворитки.
Актриса театра Любовь Селютина (очередная Сонечка Мармеладова в «Преступлении и наказании») признавалась: «Мне хотелось к ногам Высоцкого упасть, когда видела его глаза под наркотой…»
Именно ей Юрий Петрович Любимов доверил роль «женщины в черном, той, кто оплакала свой век, своих погибших, кто осталась верна памяти убиенного Поэта. Ее историческое имя — Анна Ахматова… Вся в черном, одновременно похожая на двух главных Муз любимовского театра — Демидову и Славину, она и в самом деле подобна античной жрице, плакальщице на похоронах Поэзии…»[431]
Проницательная ревнивица Марина Влади в своей книге «Владимир…» наотмашь заклеймила «баб с Таганки»: «Особенно ненавидели тебя девочки. Они распространяли слухи, пытались поссорить тебя с Любимовым, превратили театр в корзину с копошащимися крабами…»[432]
Бог им судия.
В театре служили не только актрисы. Работавшая на «Таганке» гримером Ольга Петренко рассказывала: «Я тогда буквально на крыльях на работу летала. Высоцкий всегда приходил за несколько часов до спектакля… Володя очень основательно готовился к роли — входил в образ, долго примерял разные парики. Сам он никогда не гримировалося… полностью доверял нам… В «Преступлении и наказании» он играл Свидригайлова. В исполнении Высоцкого Свидригайлов был ну просто гадом, человеком-пауком, втирающимся в доверие. Образ, созданный Володей на сцене, оказался настолько убедительным, что персонаж этот превратился в основной, вокруг которого уже разворачивалась драма Раскольникова. Даже Любимов не ожидал такой метаморфозы. И создать этот хитрый образ помогли Высоцкому мы, гримеры…»[433]
Говоря о закулисных нравах, трудно не довериться опыту ветерана сцены и кинематографа Ольге Аросевой, которая с удовольствием откровенничала: «В свое время, когда Сатира выезжала на гастроли, гостиничные горничные разводили руками и спрашивали наших красавцев: «Ребята, а семьи-то у вас есть?» Потому что на их глазах ребята завтракали в одном номере, обедали в другом, а спали в третьем. Театр без романов — это ужас. Я не за пошлость. Но я — за романы…»
Вот так!
Театральные и кинематографические мэтры утверждают, что романы между актерами — огромное подспорье в работе. С этим трудно спорить, да и к чему? Ведь любовь — это именно то чувство, которое труднее всего имитировать. Особенно на сцене. Это — всегда допинг.
«Представьте — муза ночью у мужчины!Бог весть, что люди скажут про нее…»
В середине 1960-х Высоцкий попадает в высший свет тогдашней столичной интеллектуально-богемной элиты. Был даже удостоен чести встречать новый, 1965 год, в доме самого (! — Ю.С.) Андрея Вознесенского. Кроме жены поэта Зои Богуславской, там присутствовала и Майя Плисецкая с Родионом Щедриным, и другая публика. Высоцкий для моральной поддержки же прихватил с собой друзей — Смехова и Кохановского. Ну, и, естественно, «в обнимочку с об шарпанной гармошкой, — меня и пригласили за нее.»
Носительница титула Божественной, Майя Михайловна, была совершенно покорена «Письмом на сельхозвыставку». Слушая ее, она так отчаянно хохотала, что молодой автор от смущения вынужден был прерваться.
В унисон ей задыхалась от смеха восходящая звезда балета Екатерина Максимова, проникнувшись страданиями героя ВДНХ, умолявшего невесту не писать ему про любовь.
Примерно тогда же, в середине 60-х годов, у Высоцкого приключилась забавная романтическая ночь еще с одной видной балериной. Алла Осипенко в ту пору уже была народной артисткой России, звездой Кировского театра.
А начиналось все просто. Питерские актеры 1 мая решили пригласить к себе друзей с Таганки, впервые выехавших на гастроли. Гостей оказалось много, больше десятка. Плюс сюда, в гостеприимный дом по Новочеркасскому проспекту, свои подкатили, тюзовцы, кировцы. Весело было. «Я, возможно, и Высоцкого бы не запомнила, если бы остаток ночи мы не провели вместе. Володя был с какой-то неизвестной мне девушкой, блондинкой. Могу только предположить, что это была «гастрольная девушка». За все время нашего общения девочка не произнесла ни одного слова! И голоса ее я так и не услышала! Я, было, даже подумала, не глухонемая ли она… Скорее всего, это была одна из его, в то время еще немногочисленных поклонниц… Я уже была наслышана, что Высоцкий поет под гитару свои песни, что он в компаниях заводила. Мне казалось, что дай ему гитару, и Высоцкий будет петь ночь напролет! Но какого-то яркого впечатления от его пения у меня не осталось. Совру, если скажу, что тогда все вертелось вокруг Высоцкого. Володя не пил. Не знаю, был ли он «подшит» или просто был, что называется, в завязке. Да и вообще Высоцкий показался мне очень замкнутым, даже мрачным человеком. В его поведении чувствовалось некое напряжение. Допускаю, что сказывался комплекс неполноценности, когда все вокруг пьют, а тебе нельзя…»[434]
Алла тоже не пила — была за рулем. Да и вообще настроения не было: с мужем, актером Геннадием Воропаевым, нелады. Поближе к утру, часика в четыре, засобиралась домой. Ее попросили захватить с собой Высоцкого и подбросить его в гостиницу «Октябрьская». Она согласилась с большой неохотой: не хватало еще этого мрачного попутчика.
В «Волге» Высоцкий уселся рядом с водителыпей, а девушка расположилась сзади. «Володя попросил меня покатать по городу, показать ему не парадный Ленинград, не тот, что показывают каждому приезжему… Возила я их и к Новой Голландии, и на Кировские острова, показывала какие-то… переулочки. Показала Петербург Достоевского… Не могу сказать, что Высоцкий воспринимал виденное «Ах, ах, ах!» Нет, спокойно, но с интересом. На Крестовском острове подвезла к дому, где до революции был офицерский бордель. Володе захотелось заглянуть внутрь. Мы вошли в парадное. Там еще сохранился камин, помещение, где размещались апартаменты бандерши. Поднялись на второй этаж — длинные коридоры и множество дверей… Когда мы вернулись в машину, Высоцкий, которого так же, как Воропаева, женщины называли «переходящим Красным знаменем», принялся уговаривать меня не уходить от Воропаева! Я удивилась: «Володя, а почему вы меня уговариваете?! Коль вы уж начали этот разговор, значит, в какой-то степени посвящены в наши семейные дела. Значит, вам известна причина развода». — «Да. Поймите, Алла, у вас с Геной есть сын! А дети — это же самое главное, что может быть в жизни человека! Все остальное — преходящее!..» В какие-то моменты он был категоричен: «Алла, вы не имеете права разводиться!»