И это говорил Высоцкий!.. Хотя, может быть, тут сказывались элементы каких-то своих личных переживаний. Кто знает?..
Алла с ним спорила, приводила свои резоны: дескать, Воропаев сам не думает о сыне, считает, что таких красавцев, как он, не бросают и т. д. Словом, разговор затянулся до половины седьмого утра. Уже выходя у гостиницы, Высоцкий сказал ей на прощание: «А вы все-таки хорошенько подумайте»… Все. Больше они не встречались, разве что Алла Евгеньевна частенько посещала потом Таганку и восхищалась игрой на сцене своего ночного собеседника. Как она говорила сегодня, «в моей жизни была одна-единственная ночь с Высоцким, но такая, какой, вероятно, больше ни у кого не было…»
В моменты тоски или творческого кризиса — «не пишется, душа нема…», он обращался прежде всего к друзьям. А однажды «поплакался в жилетку» жене Вознесенского Зое-Озе. Потом отписал в Магадан Игорю Кохановскому, что она его успокоила: «сказала, что и в любви бывают приливы и отливы, а уж в творчестве и подавно…»[436]
Зое Борисовне явно приходилась по душе роль наставницы. С не меньшим удовольствием она пользовала Высоцкого в решении своих, сугубо житейских проблем. Когда с сыном Богуславской случилась очередная неприятность в школе, она сочла, что лучшим способом смягчить ситуацию — организовать выступление Высоцкого в школьном актовом зале. (Почему же не мужа-поэта? Представляла раз-новеликость?.. Кто знает?.. — Ю.С.)
Высоцкий на предложение Богуславской с легкостью согласился: «А что, давай!..» Гитары в тот день у него не оказалось. Обеспокоенная мать достала. В школе он выступил, а потом попросил: «Мне сегодня надо еще в два дома съездить, дай мне эту гитару». А утром звонок: «Зоя, гитара потерялась». В каком доме, где он побывал за ночь, бог его знает… Господи, хватаюсь за голову: что же делать?! Антикварная. Ее Зураб Церетели купил. Или взял у кого-то. Я звоню: «Как быть, Зураб?» — «Забудь, дорогая! Все в порядке. Будем мы огорчаться из-за такого пустяка!..»[437]
Богуславская не мнила себя красавицей, но была уверена: «что-то притягивало ко мне». Любила ли она мужчин? Да. «За то, что они мужчины. Предпочитаю честность, способность иронического отношения к себе, мужчин, неординарно поступающих и мыслящих…» Соответствовал ли этим требованиям Высоцкий? Тут нужен знак не вопроса, а восклицания!..
Совершенно особые, возвышенные и трепетные чувства питал Высоцкий к поэтессе Белле Ахмадулиной. Как к профессионалу — раз. И как к женщине, естественно, тоже. В их отношениях присутствовал элемент нежного обожания.
В свое время у Ахмадулиной и Высоцкого мог состояться своеобразный поэтический поединок, или некая творческая дуэль в экспериментальном фильме братьев Климовых «Спорт, спорт, спорт». Герман Климов — автор сценария — придумал отдельный эпизод: «философско-поэтический диалог о спорте. Один поэт, говоря о реалиях спорта, о его вышибающих искры парадоксах, ведет свою линию наступательно, жестко и зло, другой, не вступая с ним в полемику, отвечает возвышенно и косвенно, говорит о духовной подоплеке поражений и побед, о потаенной сути спорта, который в сконцентрированном виде и есть сама жизнь. Кандидатуры поэтов мы определили почти сразу: Высоцкий и Ахмадулина. Оба так же сразу согласились…»[438] Но что-то там не сложилось, хотя к этой работе Владимир Семенович готовился серьезно. В архивах сохранились черновые наброски несостоявшегося диалога.
Даря Высоцкому свой сборник «Стихи», Белла Ахатовна написала нежное посвящение: «Володя, как я люблю тебя! Как я счастлива, что — ты! Марина, моя нежность к тебе, мое безмерное восхищение — как объяснить? Люблю. Целую. Белла».
А он ей потом чувственно ответил:
«И пели мы Белле,
молчали мы Белле.
Уйти не хотели, как утром с постели…
Идите смягчиться не к водке, а к Белле!..»
Людмила Абрамова была благодарна Ахмадулиной: «Белла Ахатовна… поняла, что он никому не меньшой. Наверное, интуитивным, женским, жалостливым чувством, как и я…»[439]
Рассказывая о Высоцком, Ахмадулина говорила: «Дружила… Вот на этих ступеньках он сидел, читая нам стихи и совершенно искренне горюя об их неиздании. Я очень старалась ему помочь, пробить туманное и непонятное сопротивление официальных лиц. Но что я могла… Я иногда шутила: «Володька, меня скоро выгонят из Союза писателей, иди на мое место…» А как ждал Володя своей книги при жизни, как удивительно наивно, по-детски хотелось увидеть ему свое слово напечатанным…»[440]
Она печалилась: «Я имела счастье числиться в его товарищах. О, если бы вы знали, как желала я тогда, чтобы его печатали… Сегодня видно, как вредило ему, что стихи не печатались. Он вытягивал голосом по три варианта строки, а решения — ни одного…»[441]
После смерти Высоцкого Ахмадулина признавалась, что «очень любила получать отнего письма. Безумно радовалась, когда Володя и Марина уезжали на автомобиле в Париж. Тогда я сидела возле окна и думала: как здорово, что они сейчас едут в этом автомобиле. И им хорошо вдвоем. Володя всегда мог написать строчку, после которой было хорошо несколько дней…»[442]
Ее поражала невообразимая широта характера Высоцкого: «Он был необыкновенно щедрый, необыкновенно добрый человек. Ему ведь очень трудно приходилось зарабатывать деньги, к тому же он был окружен всяческими запретами. У меня однажды было такое положение, что совершенно необходимы были деньги. Я ему позвонила. Он думал буквально полминуты, где взять деньги, а потом привез их. А ведь у него самого не было, он для меня достал…»[443]
Борис Мессерер с восторгом вспоминал, как они «тесно дружили вчетвером… Ходили друг к другу через день. А потом мы поехали к ним в Париж. Жили на «рю Росле», маленькой улочке, где у Марины была квартирка с четырьмя крошечными комнатами. Володя уезжал на спектакли в Москву, снова приезжал. Вместе мы были в гостях у Миши Шемякина…»[444]
Это сказочное предрождественское путешествие четы Мессерер-Ахмадулиной в город «Парижск» состоялось в конце 1976 года. В тамошних ресторанах балетно-изящные официанты подавали им «кальвадос» и диковинные блюда. И улыбались.
Как-то московские путешественники заблудились. «И Володя Высоцкий задумчиво сказал: «Знаешь, в одном я тебя превзошел». Ахмадулина удивилась: «Что ты! Ты меня во всем превзошел!» — «Да нет. Я ориентируюсь еще хуже, чем ты…»[445]
Но вот уж ресторан «Распутин» Высоцкий мог, безусловно, отыскать и с закрытыми глазами. Он водил туда своих гостей послушать Алешу Дмитриевича. «Возможно, благодаря тому, что Алеша не умел читать и писать, у него был бешеный нюх! — вспоминал потом Костя Казанский. — Ахмадулина сказала: «Господи, на каком языке он поет! Давай напишем ему слова!» А Володя говорит: «Оставь, это его язык, русский Алеши Дмитриевича!..»[446]
Как счастлива была Ахмадулина, когда Высоцкий опять-таки с помощью Марины Влади подарил ей невероятную встречу с живым классиком русской литературы Владимиром Набоковым… «Мы с мужем Борисом Мессерером оказались в 1977 году в Швейцарии и мои друзья, русские люди, живущие за границей и безмерно любящие Россию, знавшие про мое отношение к Набокову, организовали мне встречу с ним…» — рассказывала она[447]
На вечере памяти Владимира Семеновича в Центральном доме кинематографистов 24 января 1987 года Изабелла Ахатовна говорила: «Высоцкий — несомненно, вождь своей судьбы. Он предводитель всего, всего своего жизненного сюжета… И мне довелось из-за него принять на себя жгучие оскорбления, отношение к нему как к независимому литератору. Я знаю, как была уязвлена столь высокая, столь опрятная гордость, но опять-таки будем считать, что все это пустое. Я полагаю судьбу Высоцкого совершенной, замкнутой, счастливой. Потому что никаких поправок в нее внести невозможно…»
Смерть Владимира Семеновича, словно короткое замыкание, шарахнула по поэтам. Одной из первых боль коснулась Ахмадулиной.
Она написала в шекспировском стиле:
Твой случай такой, что мужи этих мест и предместий
Белее Офелии бродят с безумьем во взоре.
Нам, виды видавшим, ответствуй, как деве прелестной:
Так быть или как? Что решишь ты в своем Эльсиноре?
Пусть каждый в своем Эльсиноре решает, как может.
Дарующий радость, ты — щедрый даритель страданья.
Но Дании всякой нам данной тот славу умножит,
Кто подданых душу возвысит до слез, до рыданий.
Спасение в том, что сумели собраться на площадь
Не сборищем сброд, бегущим смотреть на Нерона,
А стройным собором собраться, отринувших подлость.
Народ невредим, если боль о певце всенародна.
Народ, народившись, не неуч.
Он ныне и присно не слушатель вздора.
Быть иль не быть? Вот вопрос — как нам быть?
Не взыщите.
Не жаль, что сердца разбиваются наши.
Лишь так справедливо.
Ведь если не наши, так чьи же?!.
Затем Ахмадулина принимала живейшее участие в разработке концепции мемориального спектакля памяти Высоцкого. Во время одного из «мозговых штурмов» высказала шальную идею: поставить «Гамлета»… без Гамлета… Еще она сказала: «…Пекло боли останется безутешным, и навряд ли найдется такая мятная прохлада, которая когда-нибудь залижет, утешит и обезболит это всегда полыхающее место»