был чемпионом Латвии по боксу среди юниоров. Мы сели в «Мерседес» и поехали «на дело»…
Высоцкого всегда отличало рыцарское отношение к женщинам. За время гастролей у Высоцкого случился роман с одной литовской барабанщицей из местного ВИА. Ее бывший ухажер, тоже музыкант из ресторана, приревновав, ее избил. Она даже попала в больницу. Ну и Высоцкий поехал с ним драться. Мы приехали в ресторан, где тот репетировал с ансамблем. Если б я знал, что их будет тринадцать человек, я бы попытался отговорить Владимира, но тут отступать было поздно. «Самое главное, — сказал Высоцкий, — прикрывай мне спину». И сразу ринулся на обидчика. Тут же все музыканты бросились на нас. И хотя в драке мы были не новички, нам здорово досталось: они тоже были закалены в кабацких побоищах, да и ребята были высокие, крепкие — литовская кровь с молоком. Мы начали отступать. Больше всех досталось Высоцкому, так как он был сильно выпивши. И быть бы нам изрядно битыми, но, слава богу, подоспела подмога — около ресторана завизжали тормоза, из машины выскочили Хмельницкий, Дыховичный, Золотухин и другие из таганской братии…»[481]
А вот в глазах иркутского литератора Леонида Мончинского представал совершенно иной Высоцкий: «Вышли во двор, вдруг из дома выходит девочка лет шестнадцати. В новом белом платье. Молодая, красивая. Впервые, наверное, вышла в таком наряде и очень смущалась. Володя это увидел. Подходит к ней. Она его узнала. Он взял ее руку, поцеловал и сказал: «Вы сегодня самая великолепная». И она как будто полетела на крыльях. Я был удивлен, насколько он тонко все это сделал. Артист, который играет мужественные роли, и такой тонкий человек…»[482]
Хитрец Высоцкий даже смолоду был осторожен, дипломатичен, искусен и изобретателен в отношениях с чиновными дамами.
Анатолий Билый, работавший директором владивостокского ДК моряков, случайно узнав об импровизированном прибытии Высоцкого в город, загорелся идеей организовать его концерт. Начал стучаться во все кабинеты. Добрался наконец до Майи Александровны Афиногеновой, завсектором культуры отдела пропаганды и агитации крайкома КПСС. «Она посмотрела программу и говорит: «Ничего страшного! Пускай работает!..»[483]
Спасибо, Майя Александровна. Дай вам бог здоровья!
Подобной же благодарности заслуживает и тогдашняя заведующая Макеевским городским отделом культуры Валентина Леонтьевна Тихая, которая в августе 1970 года «благословила» концерт Высоцкого в местном дворце культуры. О Высоцком, вспоминает она, «к тому времени я слышала разное… Я встретилась с ним в кабинете директора ДК. Он показал мне программу. Владимир Семенович был в темно-зеленой «водолазке», светло-желтых брюках, на нем был широкий темный ремень. Меня несколько смутило строгое выражение его лица, на нем не промелькнуло даже тени улыбки. Видимо, волновался…»[484] Может быть…
Постановщик «Интервенции» Г.И. Полока с легкой грустью и улыбкой рассказывал о мучительных хождениях Владимира Семеновича по кабинетам ленфильмовского начальства: «Он был уже известным исполнителем, сочинителем, а с ним заключали договора по самой низкой ставке… И он переживал это. Не потому, что денег не было. Деньги не такие уж большие… Но это унижало его, когда кто-то неизвестный получал более высокие ставки… Потому он чрезвычайно готовился к разговору с главным редактором, которому должен был показать текст (имеются в виду песни к «Интервенции». Он приходил с гитарой и пел. Можно было просто напечатать на машинке… Тогда была Ирина Головань главным редактором «Ленфильма», которая к нему относилась тоже очень осторожно. Много легенд было. Они все считали, что он и подраться может, песни-то блатные все-таки. Поэтому она, слегка побледневшая, приняла его в своем кабинете. Володя… был очень аккуратен… чуть ли не в галстуке, чего с ним никогда не бывало. Во всяком случае, пришел в пиджаке, гитара была в чехле. С папочкой пришел. С ней он держал себя улыбчиво, солидно. Так, предполагаю я, разговаривал бы Василий Иванович Качалов с Фурцевой, например… Сел… Рокочущим голосом, не своим немножко, баритоном рокочущим таким, почти оперным, поговорил о новостях московских, даже о моде с ней говорил. Потом уважительно очень, предупредительно, спел эти бандитские, блатные песни «Гром прогремел, золяция идет»… Пропел деликатно очень, что было очень смешно. Пропел «В Лиховском переулке», хотя это и не его песня. И очень скромно продекламировал «Деревянные костюмы». Главный редактор была очень довольна: все так пристойно, чинно. Володя тоже вышел довольный, с лицом победителя. Была попрана формальность. Было все принято… На следующей картине он заключил договор и получил по высшей ставке…»
Но, как утверждает все тот же Полока, бывали у Высоцкого и проколы, когда его обаяние не срабатывало. «Ему устроила в Бюро пропаганды советского киноискусства замдиректора экзамен — сидела такая дама руководящая… У него первый концерт официальный должен был быть в Таллине, с афишей. Он пришел в кабинет этой дамы, она сказала: «А вы стихи читать умеете?» Он сказал: «Я же кончил театральную школу и я артист театра…» Она сказал: «Ну, почитайте что-нибудь…» И он начал читать — сначала Маяковского, потом Пушкина. Потом говорит: «Может, хватит?..» Она: «Нет, еще что-нибудь». И вот она заставила его давать концерт перед ней. А через четыре дня эти гастроли отменили, и афиша пошла под нож…»
Давний знакомый Высоцкого, художник Борис Диодоров, подрабатывавший в издательстве «Детская литература», подбил его попробовать опубликовать там поэму «Про Ваню Дыховичного…» Высоцкий рискнул. «Володя показал свою поэму редактору Светлане Николаевне Боярской. Читал он очень здорово! И у всех осталось очень хорошее впечатление. Но через три дня Светлана Николаевна, немного смущаясь, сказала мне, что она прочитала текст — и когда это напечатано, то ей показалось, что поэма гораздо слабее…»
Так что категорично утверждать, что «весь слабый женский пол» был поголовно влюблен в Высоцкого, я бы поостерегся.
Уж очень недолюбливали его номенклатурные дамы.
Имя «первой леди ЦК» Екатерины Алексеевны Фурцевой уже поминалась выше. Кстати, мнения современников о ней самые противоречивейшие — от крайне отрицательных до безмерного восхваления. В одном только друзья и недруги приходили к общему знаменателю: красива! Во всяком случае, три десятка лет минуло после ее смерти, а о ней, ненавидимой и восхваляемой, помнят.
Екатерине Алексеевне удалось совершить головокружительную карьеру (само собой, не в постижении всех тонкостей «верного учения»). Но она, как «альпинистка моя скалолазковая». взобралась на самый что ни на есть Олимп: пятый этаж Старой площади, 4, где располагались кабинеты секретарей ЦК КПСС. «Фабричная девчонка» из Вышнего Волочка сделала себя сама. Она умела перевоплощаться из хрупкой феи в безжалостного руководителя, до хруста в костях сжимавшая в своих ласковых административных объятиях «зарвавшихся таганских крамольников». Но «ведь парадокс и перегиб»', именно по ее записке на имя «серого кардинала» Политбюро Михаила Андреевича Суслова был… официально основан Театр драмы и комедии на Таганке. Но потом она же могла запретить Любимову спектакль «Живой»: «Не академики отвечают за искусство, а я!» Юрий Петрович вспоминал, как по ее приказу на предпремьерный показ спектакля не пускали даже актеров театра и его авторов. Композитора Эдисона Денисова выставили, беременную Нину Шацкую тоже, Алла Демидова смотрела работу коллег из будки осветителя. Возмущенная дерзкими, по ее мнению, возражениями автора «Живого» Бориса Можаева, она вскочила, «побежала, манто упало… Она все-таки дама. Потом она кричала уже внизу, — я не пошел ее провожать и пальто не подал… рассердился очень. И она кричала: «Нахал какой! Он даже не проводил до машины, негодяй!»[485]
Могла заплакать на спектакле и могла назвать современную музыку гомосексуальной. Могла прервать важное совещание, увидев записку Гали Волчек: «Мы погибаем!», написанную алой помадой, и под свою ответственность разрешить спектакль «Большевики» «Современнику». Могла предложить художнику, просящему о персональной выставке, раскрасить ей дачу. И могла вскрыть себе вены, узнав, что ее решили вывести из состава Президиума ЦК.
Многое могла «Екатерина Третья».
Марк Бернес рассказывал Высоцкому, как Фурцева в свое время спасла его от тюрьмы. Основательно выпив, Бернес уселся за руль машины, и в самом центре Москвы, как раз напротив Моссовета, насмерть задавил человека. Народного артиста тут же взяли под микитки. А потом растерялись — и отдали на «суд» Фурцевой, Она предложила Марку Наумовичу: «Пошли на улицу, как народ скажет, что с вами делать, так и поступим». Да еще и родственников погибшего пригласили. Фурцева знала, что делает. Народ повелел: «Помиловать». На том и порешили…
Фурцевой всегда удавалось поддерживать прекрасную форму. Гимнастика, теннис, волейбол, сауна на пару с закадычной подругой Людмилой Зыкиной, лучшие портные Москвы, уроки актерского мастерства у Веры Марецкой… Мужчины без комплексов и идеологической зашоренности не без интереса посматривали на стройные ножки Екатерины Алексеевны Фурцевой.
Нобелевский лауреат Михаил Шолохов считал, что она была отличным министром культуры. Режиссер Олег Ефремов замечал, что «она умела использовать свое обаяние для дела». Композитор Микаэл Таривердиев в своей книге «Уроки музыки» в силу интеллигентности мягко возражал, говоря, что министром был «человек трогательной безграмотности в области культуры».
У Иосифа Кобзона были свои критерии оценки этой неординарной женщины: «Я никогда не видел, чтобы мужик пил так красиво, как Фурцева: водка, не соприкасаясь с губами, описывает в воздухе полукруг и влетает прямо в горло…»