Однако оперная дива Галина Вишневская называла Фурцеву не иначе как «дурой-бабой, запойной пьяницей, лыка не вязавшей, мелкой взяточницей…» Майя Плисецкая, пуще того, в своих мемуарах заклеймила бывшего министра как женщину с «Красного треугольника», с резиновой фабрики». И говорила, что «страшен не министр культуры, а культура министра»…
Рассказывая о партийных функционерах тех лет, Эрнст Неизвестный отмечал, что «в принципе, они бы с удовольствием управляли только мертвыми, живые им не нужны, с мертвыми спокойнее… Я не встречался с людьми более ранимыми, чем эти толстокожие невежды. Ни одна из моих любовниц не была так обидчива, как обидчива Фурцева… Пыталась руководить искусством, как капризная салонная дама руководит собственным двором…»[487]
В силу обстоятельств Фурцева была вынуждена жить двойной жизнью. С одной стороны, «железная леди». С другой, слабая женщина с невысказанными личными проблемами. Как обмолвилась однажды единственная дочь Екатерины Алексеевны Светлана, «второй муж мамы Фирюбин очень плохо старился…» Вдобавок любил повторять: «Плохо быть дедушкой, но еще хуже быть мужем бабушки»[488].
Политика в семье порой посложнее государственной. Но все же чиновник в Фурцевой всегда побеждал. Незадолго до смерти она, сжав сухой кулачок, упрямо твердила Зыкиной: «Что бы там ни было, что бы про меня ни говорили, все равно я умру министром!» Официальной версией смерти была острая сердечная недостаточность. Хотя на здоровье она никогда не жаловалась[489].
В одни годы с Фурцевой на партийный Олимп упорно карабкалась еще одна гранд-дама — некая А.П. Шапошникова, секретарь по идеологии Московского горкома партии, руководимого всемогущим В.В. Гришиным. Прославилась она тем, что в марте 1969 года на собрании городского партийного актива устроила публичную порку либералам-кинематографистам: «Театр на Таганке выгнал Высоцкого, так его подобрал «Мосфильм!..»
Кого Шапошникова имела в виду — загадка, учитывая, что этот период в кинокарьере Высоцкого был как раз не самым удачным. Как писал в своих записках «Скрипка Мастера» Вениамин Смехов, «много инициативного горя принесла она и прославленным мастерам театра, литературы, науки, музыки, и честным парторгам, и целым коллективам… Ее сняли и понизили до… замминистра высшего образования…»[490]
Можно вспомнить и заместителя председателя Гостелерадио с характернейшей фамилией Жданова, которая, заставив режиссера телефильма «Морские ворота» Сергея Тарасова просидеть целый день в своей приемной, а потом, в конце рабочего дня, открыла дверь и сказала: «Никакого Высоцкого никогда не будет…»
Больше такта в отношении заезжего гастролера из Москвы проявила Антонина Антоновна Ангурова, которая тогда, в конце августа 1970 года занимала пост второго секретаря Кентауского горкома партии. Увидев Высоцкого в аэропорту в потертых джинсах и трикотажной футболке, она предложила певцу перед концертом переодеться. Молодежь Кен-тау в то время так не одевалась, и ей показался несколько странным наряд Высоцкого. Но московский гость мягко отказал, сказав, что выступать будет так, на переодевание времени нет, лучше он город немножко посмотрит. На том и порешили.
Ангурова очень переживала по поводу репертуара Высоцкого — слухи о его песнях «с чужого голоса» и до Казахстана докатились… Попросила на всякий случай показать, что он собирается петь. А показывать нечего, засмеялся Высоцкий, репертуар у меня в голове. И успокоил: не волнуйтесь, мол, все будет о’кей!.. Так все и было. После концерта Высоцкий подарил строгой, но застенчивой партчиновнице свое фото с надписью «У вас прекрасный город» и своим автографом[491].
К чопорному чиновному люду Людмила Васильевна Целиковская, тогдашняя супруга главного режиссера Таганки, отношения, естественно, не имела. Однако она, как и дамы в строгих партийных пиджаках синего цвета, тоже не питала особо теплых чувств к Высоцкому. Инстинктивно чувствуя, что последний может лишь вредить ее Юре. Во всяком случае, именно у Целиковской первой в 1973 году возник кощунственный замысел — заменить Высоцкого в роли Гамлета Валерием Золотухиным.
В семейном альянсе с Любимовым Целиковская с каждым годом безвозвратно теряла роль лидера. Хотя время от времени капризно-«звездный» характер давал рецидивы. Ветераны театра вспоминают, как в конце 68-го года они во главе с «шефом» и его женой отправилась в столицу ядерщиков — Дубну — к академику Г.Н. Флерову на какой-то юбилей. В гостинице случился забавный казус (сегодня забавный. Любезный администратор на все фойе провозгласил во всеуслышание: «Есть! Любимов с супругой. Пожалуйста, ваши документы…» Его прервал гневно-нежный голос Людмилы Васильевны: «Что-о-о?! Перепишите у себя в бумажке — не Любимов с супругой, а Целиковская с супругом!..»[492]
Участник дубненских посиделок у знаменитого академика Валерий Золотухин не скрывал обиды на постоянные поучения Людмилы Васильевны: «Пели с Володей «Баньку», я очень сильно кричал, какая-то неудобная тональность была. Целиковская: «Володя, ты один лучше пел «Баньку», а это получается пьяный ор, подголосок должен быть еле слышан…»[493]
В театре Целиковскую насмешливо называли генералом, а Любимова — полковником. О ней распространяли легенды. В частности, о том, как она корректировала некоторые песни Владимира Высоцкого. Говорили, что в их с Любимовым квартире Высоцкий впервые исполнил свою знаменитую песню «Я не люблю»:
…Я не люблю насилье и бессилье,
И мне не жаль распятого Христа.
— Володя, — сказала тогда Людмила Васильевна, — так нельзя.
И тут же автор выдал новую строчку, кардинально меняющую смысл песни.
…Вот только жаль распятого Христа[494].
Впрочем, имеется и иная версия. Не отрицая того, что песня действительно впервые исполнялась в доме Целиковской и Любимова, журналист М. Вострышев утверждает, что замечание автору песни сделал присутствовавший там писатель Борис Можаев: «Володя! Как ты можешь сочинять такое? Неужто ты махровый атеист?»[495] И строка тут же была «перелицована».
Целиковская долго не могла смириться с тем, что в семейном дуэте с Любимовым она оказалась как бы в тени. Правда, позже прославленная кинозвезда 1940—1950-х годов, все же удовлетворилась ролью спутницы жизни знаменитого, пусть даже опального, гонимого режиссера. Хотя поначалу к театральным находкам мужа она относилась довольно прохладно, с ноткой вахтанговского снобизма, не приемлющего «мейерхольдовско-брехтовского балагана».
А что еще оставалось делать прежней «девочке с лучистыми глазами» из безукоризненного советского кино? Конечно, смириться. С начала 1960-х годов она почти не снималась (доброжелатели нашептывали ей, что все это — козни чиновников, стремящихся хотя бы косвенно насолить опальному Любимову). Не было ролей и в театре. Ее, не уступавшую красотой и талантом Ладыниной, Смирновой, Окуневской и Макаровой, обошли званием народной артистки. А он, ее Юра, — бывший актер-середнячок театра имени Вахтангова, нежданно-негаданно стал самой яркой звездой на московском театральном небосклоне.
Ну, что ж… Людмила Васильевна постепенно овладела искусством давать ненавязчивые, но крайне ценные советы мужу, плести замысловатые интриги, влиять на репертуарную политику. Любимов, шутя, называл ее Циалковской, Генералом. В таганском закулисье она слыла своенравной «хозяйкой», в лихие для театра времена принимавшей образ «декабристки». В 1971 году имя Людмилы Целиковской мелькнуло на театральной афише в качестве соавтора Любимова в композиции спектакля по А.С. Пушкину «Товарищ, верь…» Правда, много позже Юрий Петрович всячески открещивался от этого «плодотворного соавторства».
Отвечая на вопрос, помогала ли «Таганке» Людмила Целиковская, Любимов искренне удивлялся: «Люся? Ну чем же она могла помочь? Вы все в мифах живете. Если власти человека, который им сделал бомбу, сослали в Горький! А тут — актриса, которая еще Сталину не понравилась! Посмотрел фильм с ее участием и сказал: «Какая это царица? В гробу чего-то улыбается. Не надо ее снимать вообще». Когда с Люсей было плохо, ее не могли даже в хорошую больницу поместить. Мои приятели позвонили «портретам» — и только после грозного голоса Андропова я ее отвез в лучшую больницу…»[496]
Что ж, «в мифах» — так в мифах. Но, как упрямо утверждают знающие театральные тайны люди, «знаменитые таганковские поэтические композиции и инсценировки повестей и романов писала для театра Людмила Васильевна — в театре их незаслуженно пренебрежительно называли «болванками», на основе которых режиссер ставил свои самые лучшие спектакли…»[497]
Например, Валерий Золотухин настаивал: «Надо отдать должное Людмиле Васильевне Целиковской, соавтору инсценировки («Товарищ, верь…». — Ю.С.), великолепному знатоку русской культуры. К тому же, как актриса, она понимала, как расставить текст, чтобы безошибочно нажимать на те «клавиши», которые заставляют биться сердца зрителей…»[498] Авторитетный театральный критик Борис Поюровский и вовсе называл Людмилу Васильевну «локомотивом и мозговым центром Театра на Таганке»[499].
Думаю, что не только за комплимент, отпущенный Людмилой Васильевой в свое время Дыхович-ному за исполнение роли Пушкина — «Юра, у тебя есть потрясающий артист, которого ты почти не используешь» — Иван Владимирович позднее взял под свою защиту репутацию Целиковской. «Она была очень творческим, живым человеком. И при этом настоящей женщиной — страстной, с неистовым характером… Слухи о том, что она была хозяйкой театра и барыней, сильно преувеличены…»