— Садитесь, — сказал я. И они сели. — Кого назначили прокурором? — спросил я. — Наверное, тебя, Ирина? Говори!
— И скажу, — с вызовом ответила она. — Ты совершил самое подлое преступление из всех преступлений, которые существуют, ты разрушил судьбу сразу четырех женщин. Мы все могли выйти замуж, создать семьи!
— Извини, — прервал я ее. — А кто судья?
Женщины переглянулись.
— Мы все судьи, — сказала Люба.
— А кто мой адвокат, кто защитник?
— Сам будешь защищаться, — заявила Ирина.
— Констатирую, процедура суда не отработана. Речь прокурора юридически безграмотна. Прокурор не может предполагать, что было бы, чего не было бы на самом деле. Обвинитель должен придерживаться только фактов. Но, учитывая, что все присутствующие здесь знают суть дела, а по выражению ваших лиц я вижу, что решение уже принято, скажи о нем, Ирина, я подчинюсь ему.
— Ладно, — сказала Вера. — Здесь не суд, а он не подсудимый. Говори, что мы решили.
— Так вот! — сказала Ирина торжественно. — Учитывая, что ты по закону не можешь жениться на всех сразу ты должен жениться на одной из нас и прямо здесь, при свидетелях, сделать официальное предложение!
Мне стало вдруг грустно. Я не хотел терять ни одну из них. Они сидели, не глядя на меня и это меня насторожило. Я посмотрел на Александру. Когда мужчина и женщина прожили десять лет, пусть не каждый день и даже не каждую неделю, то понимают друг друга без слов. Александра предупреждала о ловушке. И я все понял. Я назову одну из них, и она откажется, я назову другую, откажется и она. Ирина хотела моего унижения.
— Нет, — сказал я. — Я свой выбор сделал давно. Наверное, я нарушил закон. У нас запрещено многоженство. Но я люблю вас всех. Так получилось. И я не хочу потерять ни одну из вас. Простите меня за это. Но если требуется решение, то пусть решит Александра, она старшая по возрасту и стажу знакомства, я познакомился с ней первой. Как она скажет, так и будет.
Александра встала.
— Я была против такого эксперимента, против и сейчас. Кому он поломал судьбу? Могли бы выйти замуж? Не могли. Я лично не могла, предложений серьезных не было. Но я была замужем эти десять лет. Он был замечательным мужем. Заботливым, надежным. Он выхаживал меня после операции. Десять лет я не знала проблем. Я забыла, когда таскала картошку. Я была на всех известных выставках и премьерах…
Все было правдой. Когда мне хотелось, чтобы они все посмотрели интересный спектакль, мне приходилось на этот спектакль ходить по четыре раза.
— Все, что я покупала, — продолжала Александра, — куплено по его советам и с его помощью. Судя по тому, с каким вкусом вы одеты, все это не обошлось без его помощи и влияния. Когда мне два года назад после смерти матери по наследству досталась дача, он вкалывал на этих десяти сотках, как не вкалывал бы ни один законный муж.
— Тебе повезло, — сказала Люба. — У нас дач нет.
— О даче мое последнее предложение. За эти дни я присмотрелась к вам. Надо отдать ему должное, мы все разные, но все замечательные. Я предлагаю оставить все как было. Нам теперь будет даже легче. Я предлагаю лето всем вместе проводить на даче. В ней семь комнат и гостиная. Каждый из нас пятерых займет по комнате, две сделаем гостевыми, у Любы и Ирины дети, чтобы они в любое время могли приехать. На даче яблони, смородина, малина, облепиха. Земли хватит, чтобы обеспечить всех нас на зиму картошкой, капустой, прочим овощем. Сейчас нам всем трудновато, и это будет хорошим подспорьем. И самое последнее: у меня нет детей, а дальним родственникам я ничем не обязана. Я завтра же готова оформить всех нас пятерых совладельцами дачи, и тот, кто останется последним, я учитываю и это, все мы, мягко говоря, уже в элегантном возрасте, решит, кому будет передана эта наша совместная собственность.
— Хорошо бы, конечно, провести все лето на даче, — мечтательно выдохнула Вера. — Да весну и осень тоже…
Остальные мои жены молчали, обдумывая это неожиданное предложение.
— Надо бы у него узнать. Как он относится к такому повороту? — спросила не очень уверенно Люба.
— Я за.
Пока говорила Александра, я все обдумал. Мне предстояло прожить еще одну жизнь, на этот раз сельского хозяина. Я вполне был готов к этому. Надо сегодня же достать с антресолей ружье, которым я не пользовался лет пятнадцать, хотя и регулярно платил взносы в общество охотников и рыболовов. Если завести собаку, то пусть и не полностью, но я вполне могу обеспечить свою семью мясом и рыбой, кабаны изрыли всю картофельную площадку, рядом в озере хорошо ловилась щука, окунь, не говоря уже о рыбьей мелочи.
— Я за, — повторил я. — Но это решение ответственное, поэтому прошу проголосовать!
— Но мы не на партийном собрании, — попыталась возразить Александра.
— Нет уж, будем голосовать! — потребовала Ирина.
— Кто за, прошу поднять руки, — сказал я.
Женщины подняли руки, аккуратно поставив локотки на стол.
Наверное, они сотни раз голосовали за решения на пионерских, комсомольских, профсоюзных собраниях, которые ничего не меняли в их жизни. Сейчас они впервые голосовали за изменения в своей жизни.
— Единогласно, — подвел я итоги голосования и поднял рюмку с водкой. — Предлагаю выпить за великолепных, замечательных женщин, с которыми меня свела жизнь. За вас, девочки!
— Я предлагаю выпить за великолепного мужчину! — предложила Александра.
— Не такой уж он и великолепный, — возразила Люба, она любила противоречить.
— Стоп, — сказал я. — Отныне будет действовать принцип Капицы!
— Это который по телевизору выступает? — спросила Вера.
— Это который его отец. Когда у него физики решали какую-то проблему, запрещалось критиковать оппонента и его предложения. Если предложение не нравилось, предлагалось другое, более конструктивное.
— Не круто ли ты берешь, парень? — Люба развернула свою великолепную грудь. — Тебе что, и возразить нельзя? Нет, я хочу сразу знать свои права!
Мусульманская жена промолчала бы, но эти женщины были воспитаны в другом обществе и не самыми терпимыми, как я убедился за эти десять лет. У меня был опыт их укрощения в разных ситуациях. Но я каждый раз справлялся с одной. Сейчас передо мной сидели четверо. И я впервые засомневался. Четыре русские женщины под одной крышей вполне могли стать и семьей, но и партизанским отрядом тоже, поэтому ружье придется прятать подальше…
ПИЗДРИКРассказ
Семен Бурцев — плотный блондин, он считал себя плотным, а не толстым, сорока пяти лет, по происхождению из крестьян, чем он гордился, совсем недавно этому придавалось основополагающее значение при назначениях на руководящую должность — собирался в Японию.
Группа, которую возглавлял Бурцев, летела в Японию без переводчика. В группе кроме него были еще двое. Доктор наук Шишов, он два года проработал в Египте и знал английский, а Серегин, молодой кандидат, говорил по-английски, как по-русски, — новая генерация: заканчивал спецшколу, где преподавание велось на английском.
Бурцев не говорил ни на одном языке. Из деревни, когда он заканчивал среднюю школу, уехал учитель немецкого языка. Язык им стал преподавать учитель физкультуры! И когда в десятом классе вдруг выяснилось, что выпускники читали по складам, а считать могли только до десяти, им в аттестате зрелости, по решению отдела народного образования, в графе «иностранный язык» сделали прочерк. В заочном институте, который он заканчивал, ему обычно ставили «тройки». Что-то он читал, скорее угадывая, чем понимая, чего от него хотели. За последние годы Бурцев забыл даже те несколько слов по-немецки, которые знал в школе.
Гнетущее беспокойство из-за того, что он летел без переводчика и попадал в зависимость от Шишова и Серегина, не покидало его уже несколько дней. Раньше он выезжал за рубеж в составе делегаций только в страны народной демократии. Их встречали в аэропорту, везли в отель или резиденцию, обычно в средневековый замок, переоборудованный в первоклассную гостиницу. Проводились пленарные заседания, посещали один завод, один сельскохозяйственный кооператив, один музей. В конце пребывания — специальный магазин-распределитель, где дешево можно было купить хорошие вещи. На прощальном банкете обменивались подарками. Наши обычно дарили картину с видом на Московский Кремль, хозяева — нечто художественно-хрустальное, у нас тогда была мода на хрусталь. Местные товарищи говорили по-русски, все они заканчивали советские институты или партийную академию. Многих из них Бурцев знал лично.
Бурцев сделал карьеру редкую для своей деревни. Деревенские продвигались в основном по военной линии, но обычно выше подполковника не дослуживались; или по сельскохозяйственной, становясь председателями местных колхозов. В Центральном же Комитете никто не только из их деревни, но даже из области никогда не работал.
Конечно, Бурцев в Центральный Комитет попал не сразу. После сельскохозяйственного техникума его взяли на работу в райком комсомола, где он продвинулся от инструктора до второго секретаря. Но его комсомольская карьера рано застопорилась. Дело в том, что он к двадцати годам заматерел, раздался вширь, достиг веса в сто килограммов, получил кличку Центнер и стал слишком выделяться на молодежных конференциях и симпозиумах своей солидностью. Конечно, нигде в комсомольских уставах не оговаривался вес работников, но на руководящую работу всегда подбирали моложавых и спортивных, и все секретари Центрального Комитета комсомола в сорок девять лет выглядели минимум лет на десять моложе, именно в сорок девять, потому что, перед тем как исполнялось пятьдесят, их обычно переводили на партийную или профсоюзную работу. Бурцева перевели на партийную в двадцать пять, в партийных органах вес особого значения не имел.
В обкоме партии Бурцев приглянулся заведующему отделом Центрального Комитета своей солидностью, провинциальной неторопливостью и молодостью. Тогда проводилась линия на омоложение кадров. Бурцева пригласили в Москву и предложили стать инструктором в отделе сельского хозяйства. Конечно, его месяца три проверяли. Он. проверку заметил сразу,