— Что-то уж очень неожиданно.
— Самый лучший способ устраивать вечеринки. На репетициях слишком много напряжения, добрая старая попойка все это снимет.
— Кто придет?
— Все, кто связан с пьесой, включая вашего доброго друга Десмонда Барклая.
— Ревнуете? — спросила она.
— Почему? По-моему, Барклай хороший парень.
Она проигнорировала его слова.
— Пол, я хочу поговорить с вами наедине. Это очень важно.
— У меня нет времени. Если хотите мне что-нибудь сказать, говорите здесь. И пока говорите, передавайте мне еще гвозди.
Она взяла горсть гвоздей и подала ему.
— Я не могу говорить в этом грохоте, — крикнула она. — Не могли бы вы по крайней мере спуститься вниз?
— Только когда все закончу. Вы мне так и не сказали, что думаете о вчерашней репетиции.
Энн посмотрела на него. Ответ на его вопрос был настолько очевиден, что казалось непонятным, что ему надо об этом спрашивать.
— Вы согласны с Эдмундом?
— Да. Совершенно ясно, что в пьесе что-то не так.
— И полагаю, вам известно, что именно?
— Да, известно. — Глаза ее смотрели на него прямо и бескомпромиссно. — Я говорила вам об этом раньше. Вы слегка переделали пьесу, но не изменили ее в достаточной степени. Мэри-Джейн и Фрэнк в конце последней сцены должны не расставаться, а бежать навстречу друг другу.
— Вы хотите сказать, надо «простить и забыть»? — Пол потер лоб рукой. — Я не собираюсь это переделывать. Единственно закономерный финал — грустный.
— Грусть не закономерна, Пол. Разве вы не понимаете?
На его лице появилось выражение загадочной замкнутости.
— Вам бы быть проповедником, Энн, и обращать в свою веру безбожников! На меня ваше красноречие не действует.
Он повернулся к ней спиной.
— Жду вас сегодня на моей вечеринке. Кстати, у меня на столе список людей, которых я прошу вас обзвонить. Скажите им, что я сегодня устраиваю вечер и приглашаю их прийти после восьми в любое время.
Энн молча повернулась на каблуках и вышла.
8
Анжела Лэнгем вошла в спальню дочери и ошеломленно замерла на пороге. На постели, на стульях, на полу грудами разноцветного шелка, атласа и тюля лежали вечерние платья.
Энн подняла одно из них и приложила к себе:
— Мама, что ты скажешь об этом? Или мне надо надеть что-то менее изысканное?
— Мне все равно, лишь бы ты покончила с этим глупым обманом. Или ты скажешь Полу правду, или ее скажу я.
Энн опустилась на стул около туалетного столика. Последние несколько недель она чувствовала, что матери все больше и больше не нравится сложившаяся ситуация.
— Мама, ты не должна ему говорить! Предоставь это мне!
— Ты говоришь это чуть ли не каждый день в течение всего последнего месяца.
— Утром я пыталась объяснить все Полу, но он не стал меня слушать. Если сегодня вечером мне представится возможность…
Анжела вздохнула и пошла к двери.
— Хорошо. Я предоставляю тебе самой рассказать ему все… Но делай это побыстрее. Иначе будет только хуже и больнее.
Облегченно вздохнув, Энн быстро оделась. Она решила поехать к Полу не с родителями, а в одиночку.
Все комнаты в Хэмпстед Мьюз были залиты светом. Повсюду была масса букетов золотистых хризантем, на их фоне пылали разноцветные георгины. Шатер на лужайке за домом был преобразован в райский сад: внутри шатра оказалась большая яблоня. Оркестр уже был на месте. Одетые в свободные зеленые плащи, оркестранты сливались с окружающей природой.
Никого из гостей еще не было. В белом струящемся платье с распущенными белокурыми волосами, Энн скользила среди лиственных гирлянд и зелени, как лесная нимфа. Она оглядела шатер и решила, что нужно положить на серебристозеленую скатерть несколько роз. Энн вышла в сад увидела куст с алыми бутонами. Она стремительно протянула к ним руку и тут же с восклицанием ее отдернула, уколовшись острым шипом.
— Поделом вам. Вы этого добивались.
Оглянувшись, она увидела Пола. В строгом черном смокинге он выглядел еще более неприступным, чем когда небритый, в халате шагал по комнате, диктуя свою пьесу.
— Мне показалось, что нужно еще немного цветов, — объяснила она. — Посмотрите на эту розу, какая она прекрасная.
Не отрывая глаз от Энн, Пол сорвал белую розу.
— Приколите эту к платью, Энн. Она похожа на вас!
Она, покраснев, взяла цветок и приколола на грудь. Из дома донесся какой-то крик, и они разом вздрогнули.
— Лучше вам прикрепить розу куда-нибудь еще. Это будет безопаснее.
— Я не хочу безопасности!
С этими словами она кинулась со всех ног в дом.
Гости съезжались почти одновременно. К девяти часам вечер был в разгаре, столы быстро пустели, а положенный поверх лужайки паркет гудел под ногами танцующих.
Энн любовалась матерью и отцом, засмотрелась на Сирину в окружении толпы поклонников. Через эту толпу пробирался Пол, и Энн вжалась в тень, мучительно стараясь подавить вспышку ревности, когда он обнял актрису и повел ее танцевать. Энн сердито отвернулась и чуть не столкнулась с Десмондом.
— Энн, я искал тебя. Пойдем, потанцуем.
— Не надо, Десмонд. Я не в настроении.
— Вчера ты не возражала.
Она лишь вздохнула в ответ и нехотя уступила ему. Какое-то время они танцевали молча.
Десмонд прижался щекой к ее волосам.
— Ты девушка моей мечты… И так решит большинство присутствующих здесь мужчин.
— Пол думает иначе.
Он открыл было рот, чтобы ответить, но Энн, чувствуя, что больше не может говорить о Поле, сменила тему разговора:
— Ты не рассказал мне, как получил роль в этой пьесе.
— Я прошел прослушивание. Кроме меня пробивались еще шесть парней, но мне повезло.
— Скромник Десмонд!
— А ты как думала?! — он ухмыльнулся. — Единственная роль, на которую не было конкурса, — это Фрэнк, и то потому что сразу было ясно, что она создана для Лэнгема. А на Мэри-Джейн было много претендентов.
— Если Сирина оказалась лучшей, — вздохнула Энн, — могу себе представить, каковы были другие.
— Эдмунд хотел устроить прослушивание, но ворвался Пол и потребовал, чтобы роль отдали Сирине.
Энн остановилась посередине танцевальной площадки. Ноги у нее не шли дальше. Вечер потерял для нее всякий интерес, музыка стала казаться чересчур громкой и резкой.
— Прости меня, Десмонд… Я должна кое-что сделать.
— Но я думал, мы вместе поужинаем. Энн, подожди…
Не обращая на него внимания, она выбежала из шатра в дом. В библиотеке и гостиной было полно народа, и она вошла в маленькую столовую. Та была пуста, и со вздохом облегчения Энн закрыла за собой дверь. Не зажигая света, она опустилась в кресло. Значит, все знали, что Пол даже не пытался выбрать актрису на ведущую роль, а просто отдал ее Сирине?
Уж точно не из-за актерского таланта, скорее в качестве платы за интимные услуги, — горько подумала она и закрыла лицо руками.
Постепенно мучительный приступ сердечной боли прошел, и она открыла глаза. В холле послышались шаги, она затаила дыханье, ожидая, что они пройдут мимо. Но, к ее досаде, дверь отворилась. Человек, возникший на пороге, вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Энн узнала Пола, и сердце ее забилось.
— Что вы здесь делаете? — спросил он.
— У меня разболелась голова, а это единственная тихая комната в доме.
— Болит голова? На вас это не похоже.
— Я с самого начала чувствовала, что это произойдет. Я же вам говорила, что не хотела приходить.
— Вы мой секретарь, ваша обязанность быть здесь.
Она передернулась и сжала кулаки.
— Слава богу, мисс Финк скоро вернется!
Пол шагнул к ней и заглянул в лицо.
— Простите меня, Энн. Я не должен был так говорить. Но я же предупреждал, что со мной будет трудно. Хотите сигарету?
— Да, пожалуй.
Он раскурил сигарету и передал ей, а сам взял себе другую.
— Мне хотелось бы рассказать вам о нас с Сириной, — неожиданно начал он. — Я не знаю, какие сплетни вы слышали, но уверен, что они искажают правду.
— Я лучше не буду слушать. И потом мне самой надо сначала вам рассказать кое-что.
— Потом. — Он коснулся ее руки. — Сядьте, Энн, я не хочу зажигать свет, чтобы не привлекать внимания.
В темноте подошла она к камину и села около него, глядя, как Пол ходит туда-сюда по комнате.
— Я был единственным ребенком. Я родился, когда родители были уже старыми, и они относились ко мне так, как будто я сделан из фарфора. Меня баловали и портили, и я вырос, считая, что этот мир принадлежит мне. Слава пришла ко мне без провалов, без тяжкой работы. Моя первая пьеса пользовалась сумасшедшим успехом, и в течение пяти лет каждая пьеса, которую я писал, была лучше и ярче, чем предыдущая. Потом комедии мне надоели. Я решил, что знаю, как сделать мир лучше, и захотел рассказать об этом.
— Что же случилось потом?
Он облизал губы и нервно потер висок.
— Я влюбился в Сирину, а она сбежала с моим лучшим другом. Для меня это было трагедией. Я был любимцем Фортуны, пока не встретил Сирину. Я хотел ее больше всего на свете. Когда она оставила меня, мир разбился вдребезги. Мне пришлось собирать его, как китайскую головоломку. Но в собранной фигуре не хватало одного кусочка, имевшего форму Сирины. Я снова стал писать комедии и обнаружил, что утратил способность смеяться. Остальную историю вы знаете: три провала, один за другим. Все говорят, Энн, что меня заговорили, я растерял свой дар. Эта новая пьеса — моя последняя карта. Надеюсь, я нашел в ней ответ, который ждет публика.
Энн наклонилась вперед.
— Вы верите, что нашли этот ответ?
Пол нахмурился. Отойдя от стола, он подошел к ней вплотную и оперся рукой на каминную полку.
— Я верю в это, — медленно проговорил он, — и думаю, что вы и Сирина помогли мне найти этот ответ. Да, и вы. Вы больше, чем кто-либо другой, заставили меня осознать многое, чего раньше я не понимал.
— Как я хотела услышать это, — прошептала Энн.
Прежде чем она поняла, что происходит, Пол притянул ее к себе. В его поцелуе не было притворства. Он был страстным и глубоким, и Энн сжала в руках его темноволосую голову, согреваясь его близостью, вздрагивая от его касаний.