Эдмунд не мог сдержать своего волнения с первого прогона пьесы.
— Как же ты подходишь к этой роли! Насколько же все стало правильным, — обратился он к Энн в конце репетиции. — Это единственно верное решение: ты должна протянуть руку к Фрэнку. Каким же я был дураком, что не понял этого раньше. Если бы только Пол был здесь и видел все это!
— Он об этом прочтет, — небрежно заметила Энн, разглядывая кольцо на своей руке, знак ее помолвки.
— Возможно, на это обратит его внимание Сирина. Ее тоже нет в городе. Возможно, они где-нибудь вместе.
Энн подняла голову.
— Я возвращаюсь домой, Эдмунд. Если у вас с отцом будут какие-нибудь соображения по моей роли, он сможет рассказать мне о них утром.
— Прекрасная мысль. Работы осталось немного.
Энн спустилась по боковой лесенке и пошла к выходу. Еще одна репетиция закончилась. Приближался день премьеры, и наверняка где-то за тысячу километров отсюда Пол думал о них. Она толчком открыла дверь и вышла наружу. На улице ее ждал Десмонд. Он был недоволен.
— Еще пять минут — и я бы решил, что ты пропала навеки.
— Прости. — Энн принужденно улыбнулась. — Но мы дважды прошли финальную сцену.
— Последнюю неделю я тебя почти не видел, — ворчал он, хватая ее под руку. — Еще три дня, — и мы узнаем, будем ли зимой без работы.
— Ты бы мог постараться говорить о премьере с большим энтузиазмом, — резко заметила она. — Ты ведь тоже в ней занят.
— Мне все равно, провалимся мы или прославимся.
— Десмонд! Как ты можешь так говорить!
Он пожал плечами.
— Я ненавижу и презираю Моллинсона. Почему меня должно волновать, что будет с его пьесой?
— Десмонд! Ты устал. — Энн отодвинулась от него и пошла по тротуару. Последнее время всякий их разговор заканчивался ссорой. Пол как привидение стоял между ними.
Десмонд поспешил за ней и схватил за руку.
— Прости меня, Энн. Не знаю, что со мной происходит.
— Ты ревнуешь, — ровным голосом проговорила она. Последние несколько недель мы только спорим. Я больше так не могу. — Она остановилась и повернулась к нему. — Все бесполезно, Десмонд. Ты так же хорошо, как и я, знаешь это. Я думала, что мы сможем быть счастливы, и старалась, как могла.
— Да, — сухо сказал Десмонд. — Ты честно старалась не вздрагивать, когда я целовал тебя, старалась не воображать, что это руки Пола обнимают тебя, а не мои.
Он схватил ее руку и повернул перстенек с сапфиром, знак помолвки, так, что камень оказался снизу, а сверху остался видным только платиновый обруч.
— Я надеялся, что однажды на этом пальце будет такое кольцо, но вижу, что так никогда не будет. — Он повернул кольцо по-старому. — Это было прекрасно, пока длилось, любимая.
Лицо ее сморщилось.
— Я чувствую себя такой ужасной из-за тебя. Мне нечего тебе сказать.
— Ничего и не говори, — улыбнулся он. — Обещаю, что буду сильнее стараться разлюбить тебя, чем ты старалась полюбить меня! — Он ласково поцеловал ее. — Я не пойду с тобой дальше.
Десмонд зашагал прочь.
Вечером Энн сказала родителям, что помолвка с Десмондом расторгнута. Они промолчали, и она с горечью подумала, уж не надеются ли они на восстановление ее отношений с Полом. Лежа ночью в постели, она решила, что, если не получается выкинуть Пола из головы, ей надо будет научиться жить с мыслями о нем.
— Посмотри в лицо фактам, — вслух сказала она. — Ты предоставлена сама себе, и что ты сделаешь со своей жизнью, мисс Лестер, зависит от тебя самой.
Неотвратимо приближался вечер премьеры.
— Дождались, малышка, — тряхнув головой, пробурчал в день премьеры Лори. — Через несколько часов Лэнгемы выйдут на сцену вместе. Я этого хотел с самого момента твоего рождения, но никогда не толкал тебя на эту дорогу.
— Актерами родятся, а не становятся, — улыбнулась она в ответ. — Сколько раз ты мне это говорил!
— И это правда, как, впрочем, и драматургами. Нельзя научить быть драматургом, человек может стать им, только если в нем это заложено.
Энн молчала, и в голове снова и снова звучали слова отца: «Нельзя научить быть драматургом». Как верно! Талант и тяга писать приходят изнутри, а окружающие могут поддерживать, предлагать, ободрять. Она содрогнулась, вспомнив свои жестокие слова Полу, и подумала, что если она не хочет, чтобы они лежали таким грузом у нее на душе всю жизнь, то должна покаяться делом. За нее должны говорить ее поступки.
Энн и Лори поехали в театр вместе. Они прошли за сцену и расстались перед дверьми своих уборных. Глядя на серебряную звезду, нарисованную на своей двери, Энн подумала, как бы счастлива была она, если бы шесть месяцев назад кто-нибудь сказал ей, что она будет играть главную роль в «Маррис-театре».
Она вздохнула и вошла в комнату. Успех — понятие относительное. Он значит много или мало — в зависимости от приносимого им счастья.
В уборной было тесно из-за букетов. Бессчетное количество телеграмм было пришпилено на одной из стен и лежало большой грудой на туалетном столике. Она бегло просмотрела их перед тем, как начать переодеваться. Это напомнило ей дебют у Арнольда Бектора. В тот вечер все прислали ей пожелания успеха, все, кроме Пола. Она надела простое темно-синее платье, зачесала назад волосы и обильно побрызгала их жидкой помадой, пока они не повисли тяжелыми прямыми прядями вдоль ее лица.
Раздался стук в дверь.
— Занавес поднимается, мисс Лестер.
— Спасибо, Джонни.
Она поднялась по лесенке к боковой кулисе. Реквизитор передал ей в руки собачий поводок и библиотечную книжку, и она в шелку декорации увидела зал, розовое море неразличимых лиц в свете прожекторов.
Отец подошел к ней и поцеловал в щеку.
— Удачи тебе, малышка.
— И тебе тоже, папа.
— Энн, слава богу, я поймал тебя. — Рядом с ним возник Эдмунд, его круглое лицо блестело от пота. — Там пришла Смизи и настоятельно просила, чтобы я передал тебе это.
С легким восклицанием Энн взяла пакетик, но ее руки, так тряслись, что она не смогла его развернуть, а просто разорвала бумагу, в которой оказалась маленькая белая коробочка.
Открыв крышечку, Энн увидела золотую подвеску — «на счастье». Это была пишущая машинка, размером с кусочек сахара, но точная во всех деталях. Она взяла ее из коробочки и увидела под ней карточку: «Я нашел ее в магазине, и она напомнила мне о тебе. Надень ее на счастье».
Подписи не было, но Энн знала, что она от Пола, и глаза ее наполнились слезами.
— Осталась минута, мисс Лестер, — прозвучало за сценой. — Вы готовы?
Энн сунула счастливую подвеску в карман.
— Я готова, — ответила она и ступила на сцену.
Премьерная публика беспокойная. Она приходит, чтобы людей посмотреть и себя показать. Ее больше интересовала не пьеса, а то, что Лоренс Лэнгем после перерыва возвращается на сцену, да еще вместе с дочерью. Однако по мере того как разворачивалось действие, атмосфера в театре менялась. Пробудился интерес сначала слабый, потом сильнее, напряженнее и, наконец, дошедший до такого накала, что это почувствовали за кулисами.
Закончились первый и второй акты. В антракте Эдмунд вышел послушать, что говорят в публике, но ничего не узнал.
— Никто ничего не говорит, — пожаловался он. — Это может быть и плохим признаком, и очень хорошим.
Но Энн, углубившись в себя, ничего не слышала. Кульминация пьесы еще не наступила. Следовало сыграть ее с блеском. Она сосредоточенно одевалась для последнего выхода.
— Полегче, — шепнул ей отец. — Это твоя ударная сцена.
Начался третий акт: приезд в третьеразрядный пансион около Кинг-Кросс, открытие того, что Фрэнк тоже живет здесь, диалог с хозяйкой и долгий диагональный проход по сцене к выходу. Вот она прошла по холлу мимо него, дошла до двери, апатично остановилась, уронила чемодан и подняла голову. Зал качнулся вперед, как бы притянутый невидимой силой. Тишина была такая, что, казалось, слышно, как горят огни рампы.
— Фрэнк, — вскрикнула Мэри-Джейн и бросилась на авансцену. — Фрэнк!
Занавес упал. Энн бросилась в объятья отца.
— Послушай их, — прошептал Лори. — Ты только послушай!
Они вместе подошли к краю сцены, а занавес снова и снова поднимался и опускался. И с каждым разом аплодисменты становились все громче, пока в них не прорезался крик:
— Автора! Автора! — гремел театр.
Партер и ложи, амфитеатр и галерка — все требовали Пола. Энн схватила отца за руку, но слова, которые она собиралась произнести, замерли у нее на губах, когда от группы людей за кулисами отделилась высокая фигура и вышла на сцену. Лори махнул рукой Полу, чтобы он стал между ними.
— Вам придется говорить речь, — сказал он углом рта. — Иначе они никогда нас не отпустят.
Пол выступил вперед, худой и высокий. Перед ним был громадный зал. Энн не слышала, что он говорил — кровь стучала у нее в висках, сцена качалась под ногами. Она отчаянно молилась, чтобы закрылся наконец занавес. Все поплыло у нее перед глазами, и она начала медленно оседать на пол.
— Смотри! — крикнул Лори, и Пол, резко обернувшись, протянул руки, чтобы подхватить ее.
Энн пришла в себя на диване своей уборной. За дверью слышался шум голосов. У туалетного столика стоял Пол. Энн закрыла глаза и пожелала, чтобы он исчез, но когда она их снова открыла, он продолжал наблюдать за ней.
— Чувствуешь себя лучше?
— Да, спасибо.
Он подошел и сел рядом с ней.
— Я вернулся из Франции сегодня утром.
— Увидеть пьесу?
— Среди прочего. — Он откинулся назад, его бедро прижалось к ее ноге. — Успех огромный. Благодаря тебе.
— Я счастлива. Теперь тебе не надо волноваться из-за денег.
— Плевать я хотел на них! Меня волнует другое… Я так много должен тебе сказать, что не знаю, с чего начать.
— Пол, мне не нужно объяснений.
— Но ты должна выслушать. Ты ведь заставляла меня слушать себя, теперь моя очередь. Я люблю тебя, Энн. Это первое и самое главное.
— Как ты смеешь говорить мне это сейчас? — Она оттолкнула его. — Еще недавно я унижалась перед тобой, вымаливала твое внимание. — Голос ее зазвенел. — Я помню каждое твое слово, но среди них нет слова «любовь»! Я не хочу тебя видеть, Пол. Я привыкла обходиться без тебя, и ты не смеешь снова врываться в мою жизнь.