[6].
Были и другие примеры секретной службы женщин в политическом сыске. Так, начальник Нижегородской охранки осенью 1904 года докладывал в Департамент полиции об успешной работе секретного сотрудника Т.А. Алакшиной по делу выявления подпольной типографии. Однако возникли опасения, что её прежние товарищи стали догадываться о её провокационной роли. В этой связи она спешно перебралась в Саратов, где продолжила тайное сотрудничество с охранным отделением. Ей удалось выявить состав местного комитета партии эсеров и их конспиративную квартиру. Сообщила она и ещё об одной тайной типографии. Однако в этом случае сведения о печати листовок на хуторе под Саратовом не подтвердились.
Попав в непростую ситуацию, секретная сотрудница перебралась в Казань. Здесь она решила завершить свою тайную службу. Для этого агент Алакшина сама на себя написала анонимное письмо и отправила в канцелярию прокурора. При обыске местные жандармы нашли у неё нелегальную литературу и поместили под арест. После вмешательства Департамента полиции её освободили. Позже она перебралась в Уфу, однако неудачи уже шли за ней по пятам. Ей вновь не повезло. Местные эсеры перехватили её сообщение в охранное отделение. В результате секретного сотрудника Алакшину объявили провокатором, о чём прежние товарищи по партии сообщили во все поволжские организации.
Пути-дороги девиц и молодых женщин в состав негласных агентов охранки были разными. Некоторых из них многоопытные жандармы завербовали после того, как уличили их в революционной деятельности, направленной на свержение царского строя в России и подрыв устоев государственной власти. Обычно их оставляли в качестве секретных агентов для «освещения» внутренней жизни партии, общественного движения или революционного кружка.
Других привлекали, используя их трудные жизненные ситуации и отсутствие средств к существованию. Эти женщины-агенты трудились за материальное вознаграждение. У них формировали мотив — чем важнее информация, тем выше размер вознаграждения.
Были и такие, кто служил в охранке по идейным соображениям, будучи противником любых внутриполитических потрясений и революционного терроризма.
В охранных отделениях империи женщины служили и агентами наружного наблюдения, или филёрами. В период революционных событий 1905–1907 годов стало понятно, что в наружном наблюдении без женщин-филёров не обойтись. Департаментом полиции, согласно утверждённой в начале 1907 года «Инструкции по организации наружного (филёрского) наблюдения», было негласно разрешено принимать женщин на должности филёров. При этом к кандидатам в агенты из женщин предъявлялись те же требования, что и для мужчин. Требовалось крепкое здоровье, хорошее зрение и зрительная память, слух, отсутствие внешних физических недостатков и особых примет. Ценились такие качества, как честность, терпеливость, выносливость, смелость, настойчивость и дисциплинированность. Всё большее внимание обращалось на умственное развитие, быстроту реакции на внезапные события и быстро меняющиеся обстоятельства в ходе наблюдений за объектами. Приветствовалась находчивость, умение перевоплощаться внешне и внутренне. Женщины поступали на службу агентами обычно по рекомендациям или их привлекали к совместной работе агенты-мужья. Обязательно по каждому кандидату требовалось подтверждение местных полицейских властей об их благонадёжности, нравственности и образе жизни в быту. Агентами и филёрами в московском охранном отделении служили несколько женщин. Служили добросовестно и без замечаний. Это подтверждается тем, что, спустя время, всем им был на 10 рублей повышен оклад — до 35 рублей в месяц[7].
В упомянутой выше достаточно подробной, состоящей из 75 параграфов, Инструкции в параграфе 3 было особо указано, что в филёры не могут быть приняты лица польской и еврейской национальности. Видимо, такое ограничение было установлено по двум причинам: 1) среди революционеров-подпольщиков было много представителей этих национальностей; 2) вновь поступившие в филёры православные с участием священника принимали присягу на верность службе, чего не могли бы сделать поляки-католики и иудеи.
Кстати, существовало ещё одно строгое конспиративное правило, закреплённое в параграфе 9 названной Инструкции. «Филёры, — отмечалось в этом документе, — ни под каким условием не должны знать лиц, состоящих секретными сотрудниками, и — наоборот».
Их было не так много, но тем не менее женщины-филёры были. Так, например, в числе агентов наружного наблюдения московской охранки была Прасковья Ивановна Фёдорова. Эта крестьянка Московской губернии родилась в 1882 году в православной семье. Получила домашнее образование. Скорее всего, здесь имелось в виду, что она умела читать и писать, что было обязательным условием для каждого филёра. Этого требовала служба, поскольку каждый вечер они устно докладывали начальству результаты наблюдений за объектом, а затем составляли письменные отчёты.
Согласно послужному листу, Прасковья поступила на службу в охранное отделение в июне 1912 года в 30-летнем возрасте. К этому времени она уже обладала различным жизненным опытом. Побывала замужем, потеряла во время революционных событий 1905 года мужа, служившего филёром. Молодая вдова осталась с 6-летним сыном на руках, которого одной надо было ставить на ноги. Несмотря на то, что ей выплачивалась пенсия от Департамента полиции в размере 15 рублей в месяц, денег на жизнь не хватало. Спустя 7 лет после гибели мужа-филёра она сама пришла поступать на эту опасную работу. Ежемесячно за свою службу она получала 25 рублей.
В публикации З.И. Перегудовой под названием «Женщины-филёры» приводятся и другие факты службы женщин на должностях филёров в московской охранке[8]. Так, около 6 лет служила филёром вдова коллежского регистратора Семёнова Клавдия Андреевна. Родилась она в декабре 1872 года в Москве. Православная. Образование получила домашнее. После смерти мужа, прослужившего 22 года в Московском охранном отделении, оказалась на грани бедности. Воспитывая 5 детей, из которых только старшая дочь достигла совершеннолетия, она могла рассчитывать лишь на пенсию мужа в размере 400 рублей в год. Других средств к существованию она не имела. В декабре 1910 года в возрасте 38 лет она была зачислена филёром с окладом 35 рублей в месяц. По ходатайству начальника охранного отделения два её сына были зачислены в Ермаковское техническое училище со стипендией от Совета детских приютов города Москвы.
Весной 1916 года она заболела и была вынуждена покинуть службу филёра. Возглавлявший тогда Московскую охранку жандармский полковник А.П. Мартынов ходатайствовал о выдаче ей единовременного пособия с учётом её беспорочной службы филёром в отряде «наблюдательных агентов». К этому времени у неё на руках оставалось трое малолетних детей. Полковник Мартынов полагал, что назначение пособия «явится вполне справедливым поощрением её службы».
В сентябре 1912 года на должность филёра была зачислена Фёдорова Надежда Козьмина (Кузьмина), родившаяся в сентябре 1887 года. До этого она служила на московской телефонной станции. Происходила она из крестьян, была православной и с детских лет проживала в Москве. Окончила Московское городское начальное училище.
На момент поступления на службу в охранное отделение была не замужем. Ей был установлен оклад в размере 30 рублей в месяц. Служила Н.К. Фёдорова добросовестно, за что была в 1913 году отмечена юбилейной медалью в память 300-летия Дома Романовых.
Среди секретных сотрудников охранки за рубежом были и женщины, имена которых стали известны после публикаций В.Л. Бурцева, Л.П. Меньщикова и М.Е. Бакая. Так, на службе в заграничной агентуре в 1904–1905 годах состояла Мария Дмитриевна Бейтнер. В революционной среде она была известна под псевдонимами «Мария Львовна Петрова», «Жульета» и «Бланш». Она была сестрой известного агента охранки Льва Бейтнера.
Проживала она в Женеве и специализировалась, имея в виду её революционное прошлое, на освещении деятельности партии эсеров. По неизвестной причине в 1908 году она вернулась в Россию, где предложила свои услуги в политическом сыске начальнику Орловского ГЖУ. Спустя время вышла в отставку, и по ходатайству министра внутренних дел П. Столыпина ей была назначена пенсия в размере 40 рублей в месяц. Однако в 1911 году она вновь оказалась на службе в Заграничной агентуре с окладом 350 франков в месяц. Спустя год вновь вернулась домой. Род её занятий в это время неизвестен. Однако привычка к тайной жизни, видимо, наложила свой отпечаток на её судьбу. В 1916 году она вновь стала сотрудницей Орловского ГЖУ под псевдонимом «Бланш», правда, без определённого оклада содержания. Выходит, что работала она в политическом сыске «чисто за идею»[9].
В списках секретных агентов за рубежом значились и другие женщины, состоявшие на службе в охранке. Например, мещанка из Череповца Августа Матвеевна Романова в 1913 году активно работала в революционной среде в Париже. В сыскном ведомстве империи она имела псевдоним «Шульц». Однако среди политических эмигрантов из России она была известна как Мария Фёдоровна Исполатова, Ольга Субботина и Юлия Любимцева[10].
В парижском архиве упоминалась среди агентов некто Ковальская. Каких-то сведений о ней обнаружить ни тогда, ни позже не удалось. По предположению В.К. Агафонова, настоящая фамилия секретного агента Скарбетэ, а Ковальская всего лишь её псевдоним. Провокаторы в то время часто пользовались реальными фамилиями известных революционеров. В данном случае речь идёт об известной революционерке Ковальской, свыше 20 лет находившейся в каторжной тюрьме