Не меньшие жизненные потрясения свалились во время службы в столице и на самого С.В. Зубатова. Из-за конфликта с министром внутренних дел В.К. Плеве в 1903 году он был отстранён от службы и уволен из Департамента полиции. Более того, признанный мастер политического сыска был объявлен неблагонадёжным и за ним установили наружное наблюдение. Затем он был выслан под надзор полиции в провинциальный Владимир. Из-за страха увольнения от него отвернулись бывшие сослуживцы. После гибели от рук террориста министра Плеве летом 1904 года Зубатову неоднократно предлагали вернуться на службу. Однако обер-офицерский сын с детства, видимо, хорошо усвоил понятие чести и своей обиды не забыл. После опалы ему была назначена достойная пенсия. Однако он не спешил возвращаться в столицу и до 1910 года проживал в Ярославле.
Начав в 1886 году, после подпольной романтики революционных кружков, свою службу в охранке простым агентом, он через 3 года стал штатным сотрудником охранки. Многолетняя охранная служба наложила свой отпечаток на всю его жизнь. Он до конца своих дней проявлял интерес к положению дел в политическом сыске Российской империи. Пытался он помочь и попавшей в трудную жизненную ситуацию своей лучшей секретной сотруднице А.Е. Серебряковой. Благодаря его ходатайствам ей несколько раз выплачивались крупные вознаграждения. После потери зрения ей была назначена ежемесячная пенсия в размере 100 рублей.
Жизнь С.В. Зубатова оборвалась трагически. В марте 1917 года, узнав об отказе брата отрёкшегося от престола царя Михаила принять монаршую власть в России, Сергей Васильевич застрелился[288]. Его верная соратница в охранном деле А.Е. Серебрякова пережила своего прежнего начальника почти на 10 лет, прежде чем сгинула в тюрьме, не перенеся тягот арестантской жизни.
Надо отметить, что провал А.Е. Серебряковой и других агентов охранки стал крупной неприятностью для Департамента полиции. Начальник Московского охранного отделения представил обстоятельный доклад, излагая соображения самой Серебряковой по поводу её провала. Помимо этого, как следует из доклада, в начале декабря 1910 года из столицы в Москву был командирован жандармский ротмистр Цогардт. Его задачей было выяснение причин и обстоятельств провала столь ценного секретного сотрудника. Однако от личной встречи с представителем Департамента полиции агент «Субботина» (ещё один псевдоним Серебряковой) отказалась. Затем она неожиданно явилась на квартиру чиновника для поручений ротмистра князя Туркистанова, которому изложила свои соображения о причинах провала. Она полагала, что её выдала петербургская агентура. Этим она объясняла факт получения документа В.Л. Бурцевым, которым ей было назначено пособие от Департамента полиции в размере 5000 рублей. Обратила она внимание и на тот факт, что в публикации Бурцева она ошибочно названа Анной Григорьевной.
Хорошо усвоенные ею правила конспирации требовали уничтожения всех письменных следов её прежних контактов с охранкой. Поэтому она просила уничтожить её расписки в получении денег и другие материалы с её подписью. Пройдя многолетнюю школу политического сыска под руководством самого С.В. Зубатова, она знала, где и что надо искать. Проведя детальный анализ публикации В.Л. Бурцева, она через начальника Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Москве (так стала называться охранка) П.П. Заварзина запросила тексты ходатайств о выдаче ей названного в статье вознаграждения в размере 5000 рублей. В них, как она верно поняла, было описание её успехов в охранной службе.
Изучив содержание служебных записок жандармского подполковника фон Коттена, надворного советника Зубатова и жандармского подполковника Ратко, она взяла ложный след. Её подозрение пало на своего близкого знакомого Медникова, который в это время находился на лечении в психиатрической клинике.
Проведя своё собственное расследование и анализ всех известных ей фактов, она в марте 1910 года вновь направилась к ротмистру князю Туркестанову. Она поделилась с ним возникшими подозрениями в отношении Е.П. Медникова. Серебрякова припомнила, что несколько лет назад между ними состоялся разговор о получении пособия от Департамента полиции. И руководитель московских филёров предложил ей своё посредничество в подготовке прошения, в котором рекомендовал указать её основные успехи в тайной службе в охранке. «Мамаша», скорее, по многолетней привычке к конспирации, чем из-за подозрения Медникова в чём-то, умышленно исказила список своих достижений в охранной службе. Указала, как она потом вспоминала, несколько дел, в которых она участвовала лишь косвенно. По стечению обстоятельств именно этот список, который она обсуждала с Медниковым, был опубликован Бурцевым[289]. Как отреагировал Департамент полиции на возникшие подозрения в отношении мастера сыскного дела и главного филёра Российской империи, осталось под покровом тайны.
Известно, что Зубатов в своём обращении к руководству Департамента полиции, направленном в 1907 году, характеризовал А.Е. Серебрякову как весьма ценного секретного сотрудника, состоявшего на службе в охранном отделении на протяжении 25 лет[290]. Путём несложных математических вычислений получается, что дата начала сотрудничества Анны Серебряковой (Рещиковой) приходится на начало 1880-х годов. Скорее всего, речь может идти о периоде с 1881 по 1883 год. Правда, сама Анна Егоровна, признавая факт пребывания секретным агентом, заявляла, что она вынужденно согласилась на сотрудничество с охранкой в конце 1890-х годов под давлением тяжёлых жизненных обстоятельств.
Кстати, фактическое время службы А.Е. Серебряковой (Рещиковой) в Московском охранном отделении так и не было достоверно установлено. Ни в ходе межпартийного суда в царское время, ни в процессе уголовного разбирательства уже в советском суде. «Трудно сказать, — отмечал следователь по её делу И.В. Алексеев, — когда установилась связь Серебряковой с охранным отделением. Трудно по многим причинам. Мы знаем, как сугубо осторожен был Зубатов (да и его предшественники), как тщательно скрывал он всякого рода документы, относящиеся к деятельности секретных сотрудников. С другой стороны, и сама Серебрякова вела свою работу ловко, умно и, конечно, старалась, по мере возможности, не оставлять документальных следов своей службы в охранке. Великую сдержанность (если не больше!) проявила она и на суде, давая свои показания многословно по количеству и скупо по качеству. Свое прошлое она открыла перед судом только в той его части и в том направлении, которое было нужно ей для изложения своей собственной версии о связи ее с руководителями охранки Бердяевым и Зубатовым»[291].
Тайная служба Серебряковой неплохо оплачивалась. Вместе с её легальным доходом получалась неплохая сумма для безбедной жизни. Помимо этого, она периодически получала разовые денежные вознаграждения. Так, например, в начале 1910 года уже пребывавший в отставке Зубатов ходатайствовал о выдаче ей пособия в размере 10 000 рублей, приуроченного к 25-летию её службы в охранном отделении Москвы. Его поддержали жандармские подполковники В.В. Ратко и М.Ф. фон Коттен, последовательно сменявшие друг друга на посту начальника московской охранки.
Год спустя, после долгого рассмотрения этого ходатайства, было решено выплатить ей единовременное пособие в размере 5000 рублей, причём равными частями с рассрочкой в 5 месяцев. Она получила эти деньги частями по 1000 рублей в течение нескольких месяцев. Велика ли была эта сумма в то время можно судить в сравнении с пенсиями, получаемыми бывшими штатными и секретными сотрудниками Департамента полиции.
По состоянию на 1908 год пенсии «за заслуги по делам государственной полиции» получали 8 человек, из которых трое были бывшими секретными сотрудниками. Размер их годовой пенсии составлял от 680 до 1800 рублей. Так что сумма в 5000 рублей вполне устроила и просителей, и саму Серебрякову. Порадовался за «Мамашу» и Медников, о чём он неофициально уведомил своего приятеля Л.П. Меньщикова[292].
Позже Департамент полиции выделял ей единовременно 200 рублей на проведение глазных операций. Однако состояние её здоровья продолжало ухудшаться, в результате чего она ослепла на оба глаза. В этой связи в январе 1911 года возникла необходимость испрашивать для неё пожизненную пенсию от Департамента полиции. Кстати, именно в этом официальном документе её впервые назвали Анной Григорьевной. По ходатайству министра внутренних дел П. Столыпина повелением Николая II бывшему секретному агенту Московского охранного отделения была назначена пенсия в размере 1200 рублей в год[293]. Пенсию она пожелала получать не напрямую от Департамента полиции, а через Зубатова, о чём письменно уведомила полицейское начальство в апреле 1911 года. Полученная пенсия подтверждалась её расписками, которых накопилось 69 штук за период с февраля 1911 по январь 1917 года. После падения самодержавия пенсии от казны она не получала[294].
После разоблачения Серебряковой в газете «Русское слово» в первых числах ноября 1909 года как агента охранки в революционном подполье пришли к выводу, что она примыкала к партии социал-демократов. Дальше — больше. Некоторые представители других партий поспешили назвать её авторитетным членом РСДРП. Припомнили ей московские провалы подпольных организаций и выданные жандармам несколько типографий. Через несколько дней в той же газете появляется более подробная статья «Женщина-провокатор». Однако среди знавших её революционеров и членов пропагандистских кружков многие в этом обвинении усомнились. Да и неточностей в публикации было немало. Автор перепутал отчество Серебряковой. К тому же показал свою неосведомлённость в том, что среди своих её называли по девичьей фамилии Резчикова (Рещикова) Анна Степановна. Под этим именем её знали и партийцы, и литераторы. Со многими из них она поддерживала дружеские отношения.