[378]. Само заявление потомственного дворянина и, по совместительству, бывшего секретного сотрудника столичного охранного отделения Б. Бродского, адресованное министру юстиции Российской империи, было опубликовано в № 4 газеты в ноябре того же года.
В заявлении, со ссылкой на обвинительный акт в уголовном деле о государственном преступлении, связанном с подготовкой в 1907 году вооружённого восстания революционно настроенных рабочих при поддержке войск столичного гарнизона, он указал на то, что в следственных материалах фигурирует секретарь военной организации РСДРП Екатерина Шорникова, которая в те дни избежала ареста и с тех пор числилась в листах полицейского розыска. «Это утверждение о нерозыске, — писал Болеслав Бродский, — или роковая ошибка, или грубое издевательство над требованием судебных властей»[379]. Далее бывший агент охранки, ставший политэмигрантом, сообщал из Парижа о том, что столичное охранное отделение и лично его начальник генерал Герасимов имели всю информацию о местонахождении Шорниковой, но мер к её аресту не предпринимали. Когда она в 1907 году перешла на нелегальное положение и решила вернуться на родину в Казань, то за её отъездом из Петербурга наблюдали филёры охранки, но мер к её задержанию не предприняли. По прибытии в Казань она первое время проживала в номерах Соболевского, о чём также было известно органам политического сыска. Иными словами, бывший секретный сотрудник указал на бездействие охранного отделения в отношении находящей в розыске секретаря военной организации столичных социал-демократов Шорниковой, имевшей партийный псевдоним «Ирина». Не называя её агентом охранки и провокатором, он сформировал почву для подозрений и сомнений в отношении неё у партийных руководителей РСДРП. И всё это произошло как раз в то время, когда самого Бродского партийцы обоснованно считали лично причастным к громкому процессу над депутатами социал-демократической партии и революционно настроенными нижними чинами ряда воинских частей столичного гарнизона.
Именно его, как мы уже отмечали, клеймил в своих публикациях известный партийный публицист Л.Д. Троцкий, являвшийся в то время редактором социал-демократической газеты «Правда». Газета регулярно издавалась в Вене тиражом около 4 тысяч экземпляров и переправлялась для распространения на территории Российской империи. Во второй половине декабря 1911 года в публикации «Ничто им не поможет» редактор продолжил тему разоблачения провокатора охранки Бродского. «В Петербурге имелась в 1907 г. военная социал-демократическая организация. В секретари её, то есть фактически в распорядители, — писал партийный трибун Л.Д. Троцкий, — охрана провела провокатора Бродского. Незадолго до роспуска второй Думы начальник охраны Герасимов поручает Бродскому создать связь между социал-демократической военной организацией и думской фракцией. В организации всплывает мысль о наказе думской фракции от войск… гарнизона, — и черновик наказа немедленно переходит в руки Герасимова и редактируется им… Наказ солдат заключал в себе перечень солдатских требований, обращенных к Думе, но никак не план вооруженного восстания»[380].
Как видим, Троцкий вновь назвал агента охранки Бродского в числе организаторов и исполнителей той скандальной провокации. Мог ли этот видный деятель российской социал-демократии ошибаться? По нашему мнению, мог в силу ряда причин. Во-первых, после второго побега из сибирской ссылки он в течение 11 лет проживал за границей и, скорее всего, не вполне владел информацией о событиях в России. В столицу империи он вернулся лишь после Февральской революции 1917 года. Во-вторых, он до своего возвращения в Россию не состоял в рядах РСДРП, хотя и возглавлял социал-демократические объединения Августовского блока и межрайонцев. По этой причине он просто не мог в полном объёме владеть внутрипартийной информацией и иметь доступ к конфиденциальным документам РСДРП.
Вполне возможно, что подлинная история той судьбоносной для России провокации и круг её участников так и остались бы до конца не раскрытыми, если бы дальнейшие события не стали бы развиваться по ранее не предусмотренным сценариям. И важным звеном в цепочке взаимосвязанных событий стало признание самой Шорниковой о своей службе в охранном отделении и её требование открытого суда над собой для того, чтобы снять все ранее выдвинутые против неё обвинения в принадлежности к революционной организации и участии в подготовке вооруженного восстания в Петербурге в 1907 году.
Провокаторская роль агента охранки «Казанской», как видим, была раскрыта не сразу. Первая оценка ситуации провала военной организации РСДРП в столице самими революционерами оценивалась как допущенная небрежность в работе партийной организации.
Из-за разгрома Петербургского партийного комитета РСДРП и его военной организации Е.Н. Шорникова была вынуждена перейти на нелегальное положение. Однопартийцы снабдили её паспортом на другое имя и посоветовали уехать за границу. Но денег на поездку не дали. О сложившейся ситуации она сообщила подполковнику Еленскому и попросила денег для выезда за пределы Российской империи, поскольку она была объявлена в розыск как беглая социал-демократка. Куратор денег ей тоже не дал. Тогда она решила обратиться к генералу Герасимову. Это намерение, видимо, насторожило жандарма. «После этого подполковник Еленский, — вспоминала она на встрече с генералом Джунковским, — дал мне 35 рублей и сказал, чтобы я уезжала куда угодно. Не имея денег ни от организации, ни от охранного отделения, я должна была выехать на родину»[381]. Так она оказалась на своей малой родине в Казани.
Полиция в соответствии с запросом следственных органов, разосланном в начале августа 1907 года, сразу же приступила к её розыску на всей территории Российской империи. Правоохранительные органы настойчиво искали члена петербургской организации РСДРП Е.Н. Шорникову, имевшую партийный псевдоним «Ирина». В разыскных документах были изложены её приметы, привычки и возможные прежние связи.
В Казани ей удалось устроиться в местную общину Красного Креста, где она и была вскоре обнаружена казанскими жандармами. Поняв всю сложность ситуации, Екатерина Николаевна сама явилась 21 сентября 1907 года в Казанское ГЖУ и заявила о том, что она является секретным сотрудником столичного охранного отделения. При этом Шорникова, рассказав о том, что она устроилась в общине Красного Креста, попросила дать о ней благоприятный отзыв на случай запроса из общины относительно её политической благонадёжности.
Главный жандармский начальник из Казани полковник К.И. Калинин телеграммой сообщил об этом начальнику Петербургского охранного отделения генерал-майору А.В. Герасимову. После обсуждения возникшей ситуации на уровне руководства Департамента полиции были приняты решения, которые, как покажет время, оказались недостаточными и носили промежуточный характер, поскольку сама проблема с секретным сотрудником Е.Н. Шорниковой сохранилась. При этом достоверность сведений, полученных от агента «Казанской», и саму личность Екатерина Николаевны генерал Герасимов подтвердил, заверив коллегу в её политической благонадёжности, и указал, что ей следует выдать соответствующее свидетельство. При этом полковник Калинин, после общения со столичным коллегой, сообщил Шорниковой, что ему поручено организовать её охрану.
В казанской общине Красного Креста Шорникова могла, при поддержке Департамента полиции и местного охранного отделения, состоять в качестве сестры милосердия в период с августа 1907 до начала марта 1908 года. Полицейское ведомство за неё вносило даже некий денежный залог, закрепляя её пребывание в общине Красного Креста.
Понимая, что ей по-прежнему угрожает опасность и со стороны социал-демократов, и со стороны следственных органов империи, в поиске выхода из сложившейся ситуации Шорникова в начале марта 1908 года оказалась в столице. В Департаменте полиции её принял чиновник Пешков. Выслушал, посочувствовал, но денег не дал. После этого её вызвал к себе подполковник Еленский. Он ей сообщил, что её могут арестовать в С.-Петербурге и что денег она не получит. Она попыталась вновь обратиться к чиновнику Пешкову, но тот вновь отказал ей в деньгах. Ничего не добившись от своего прежнего начальства, она вернулась в Казань. Кстати, она никогда и ничего не сообщала о том, где были в то время её родители. Неизвестно также, где проживал её муж.
Владея навыками конспирации, она пыталась направить погоню по ложному пути. С этой целью она отправилась в Самару к заведующему Поволжским районным охранным отделением полковнику А.П. Критскому. Попросила у него новый паспорт на другую фамилию, но он ей отказал. Хотя, с её слов, отнёсся к ней хорошо.
Затем секретный агент Шорникова решила поискать для себя новые возможности в других городах. «Я поехала в Уфу, — рассказывала она позже, — где меня устроил на должность ротмистр Остромысленский»[382]. При этом она не сообщила, о какой должности шла речь. Скорее всего, именно в это время среди уфимских социал-демократов появилась новая партийная работница, а в местном охранном отделении начала работать секретный агент под псевдонимом «Эртель». Во всяком случае, бывший директор Департамента полиции С.П. Белецкий сообщил об этом на допросе в мае 1917 года[383]. Однако спустя некоторое время она решила, что в Уфе, в которой сложилось «целое гнездо революции», её дальнейшее пребывание становится опасным.
Правда, здесь она познакомилась с машинистом депо Юдкевичем и в 1910 году вышла за него замуж. Муж был беспартийным, поэтому никаких революционных связей и знакомых среди социал-демократов у него не было. Она опять обратилась за помощью в Самару к полковнику Критскому, который пообещал устроить её в акциз. Судя по всему, речь шла о её возможной работе в губернской системе акцизных сборов. В соответствии с законодательством на территории империи имелись губернские и окружные акцизные управления. Это были казённые учреждения, в которых предусматривалась госслужба.