В воспоминаниях М.А. Воронцова есть и другие фактические несоответствия. Например, упоминается, что в 20-х числах июня 1941 года в поезде, находясь уже на территории СССР, в соседнем купе он встретил двух военных в званиях комдив и комбриг, ехавших на совещание в Москву из Белорусского военного округа. Здесь вкралась какая-то неточность. Дело в том, что такие персональные воинские звания лиц высшего командного состава в РККА существовали с конца сентября 1935 по май 1940 года.
Указами Президиума Верховного Совета СССР «Об установлении воинских званий высшего командного состава Красной Армии» и «Об установлении воинских званий высшего командного состава Военно-Морского Флота» генеральские и адмиральские звания в Красной армии были введены 7 мая 1940 года. Данные указы Президиума Верховного Совета СССР были объявлены приказами НКО СССР № 112 и НК ВМФ СССР № 233 соответственно 8 и 11 мая 1940 года.
Поэтому в июне 1941 года шёл уже второй год, как названные командиры пребывали в генеральских званиях. Присвоение генеральских званий осуществлялось в соответствии со служебной аттестацией и с учётом других установленных критериев.
Другое несоответствие заключается в том, что в ту пору не существовало в военно-административном делении СССР и упомянутого М.А. Воронцовым Белорусского военного округа, откуда как бы ехали эти командиры на совещание в Москву. Приказом НКО СССР от 11 июля 1940 года за № 0141 Белорусский особый военный округ был переименован в Западный особый военный округ (ЗапОВО)[679].
В столицу военно-морской атташе Воронцов прибыл вечером 21 июня 1941 года. «В 20.00 пришел М.А. Воронцов, только что прибывший из Берлина… — вспоминал позже адмирал Кузнецов. — В тот вечер Михаил Александрович минут пятьдесят рассказывал мне о том, что делается в Германии. Повторил: нападения надо ждать с часу на час»[680]. Говорилось ли что-либо в ходе длительной беседы о сведениях, полученных от русской патриотки и разведчицы Анны Ревельской, оба собеседника в своих опубликованных воспоминаниях не упомянули.
Впрочем, в те дни у них были другие серьёзные причины, которые требовалось обсудить и над которыми стоило задуматься. Как раз в те дни случилась неприятная история с докладом Сталину руководства Наркомата госбезопасности СССР о полученных сведениях по линии их ведомства о предполагаемых сроках нападения гитлеровской Германии на Советский Союз. Со ссылкой на источник в штабе германской авиации в адрес Сталина и Молотова было направлено «Сообщение из Берлина», в котором агентом перечислялись конкретные военные приготовления немцев. Донесение на 2-х машинописных листах было подписано начальником 1-го управления НКГБ Союза СССР Фитиным. Павел Михайлович Фитин, попав в 1938 году в органы НКВД по партийному набору, за один год сделал в спецслужбе головокружительную карьеру. Уже на следующий год в возрасте 32 лет он по предложению наркома Л.П. Берии возглавил внешнюю разведку СССР и оставался на этой должности вплоть до середины июня 1946 года.
А в тот неудачный день 17 июня 1941 года нарком госбезопасности СССР В.Н. Меркулов и старший майор госбезопасности П.В. Фитин прибыли к Сталину для личного доклада и пояснений ранее направленных ему важных разведсведений. Однако их доводы и представленные агентурные сведения были восприняты как дезинформация. На сопроводительной записке к этому донесению № 2279/м от 17 июня 1941 года Сталин собственноручно написал зелёным карандашом свою резолюцию: «Т[овари] щу Меркулову. Может послать ваш «источник» из штаба герм[анской] авиации к еб-ной матери. Это не «источник», а дезинформатор»[681]. За этим последовал разнос руководителей разведки НКГБ Союза ССР на словах. Думается, что раз даже в резолюции на докладной записке появилась такая надпись, то при изложении претензий о работе разведки НКГБ, возможно, слова тоже тщательно не подбирались.
Приехавший 21 июня 1941 года из Берлина М.А. Воронцов об этом, скорее всего, не знал. Но нарком ВМФ, вполне возможно, имел такую информацию и не хотел попасть в подобную неприятную ситуацию. Но ночью следующего дня началась война, которая отменила актуальность всех прежних донесений предвоенной разведки.
Разобраться в загадочной судьбе русской разведчицы, вошедшей в историю под псевдонимом Анны Ревельской, пытались и некоторые наши современники. На наш взгляд, наиболее преуспел в этом морской офицер родом из Севастополя. Владимир Виленович Шигин три с лишним десятилетия прослужил на флоте. Занимался журналистикой, стал известным писателем-маринистом. Заинтересовался он и судьбой загадочной Анны Ревельской. В 2010 году в журнале «Морской сборник» вышла его историческая повесть «Анна — королева разведки».
Историку флота и писателю-маринисту Владимиру Шигину удалось выяснить в Российском государственном архиве военно-морского флота, что в годы Первой мировой войны в штате разведки Балтийского флота действительно была некая Анна Ревельская, которая являлась агентом-нелегалом. «Однако, — пишет он, — это не настоящее имя и фамилия разведчицы, а всего лишь один из её служебных псевдонимов. Как на самом деле звали Анну Ревельскую, мы не знаем».2
Историки и исследователи отмечают сложности в поиске подлинных документов и материалов, связанных с деятельностью Анны (будем её так называть для краткости), в связи с тем, что архивы российской военно-морской разведки периода Первой мировой войны серьёзно пострадали во время революционных событий, и, скорее всего, в наши дни вряд ли представляется возможным восстановить её подлинную биографию. Однако, на наш взгляд, поиски фактов и документальных подтверждений её самоотверженного служения Отечеству необходимо продолжать. Возможно, какая-то часть документов и материалов о её секретной службе сохранилась в архивах армейской разведки и контрразведки, поскольку есть немало свидетельств о её участии в операциях, проводившихся под руководством Генерального штаба полковника, а затем и генерал-майора Батюшина. Упоминалось, что Анна до начала Первой мировой войны несколько лет трудилась в адмиралтействе, так что и в архивах этой организации могут остаться какие-то сведения о ней.
В своей книге «Анна — королева морской разведки» писатель и историк флота В.В. Шигин высказал интересную, но, к сожалению, ничем не подкреплённую версию о начале работы Анны Ревельской в секретной службе Российской империи. Речь идёт о предполагаемой причастности к становлению профессионального пути русской разведчицы скандально известного агента охранки, разведчика, журналиста и писателя И.Ф. Манасевича-Мануйлова. Именно с этим человеком сложной судьбы и с «тёмными» страницами биографии в период его тайной работы за границей в интересах Российской империи связаана информация о том, что в 1904 или 1905 году «после Рождества, уже в Париже, он снял особняк для очаровательной 18-летней Катрин Изельман, учащейся Высших женских курсов»[682]. При этом отмечаются некоторые совпадения личных сведений из жизни Анны Ревельской. Помимо имени и фамилии, которые затем упоминались в досье германской разведки, примерно совпадал возраст барышни, появившейся во французской столице, и русской разведчицы. Во время Русско-японской войны 1904–1905 годов Манасевич возглавлял специально созданное отделение по розыску о международном шпионстве в составе Департамента полиции Российской империи. Главная задача его агентуры заключалась в противодействии продвижению японских планов в Европе. По мнению начальства, он в этом деле преуспел, за что самим Николаем II коллежский асессор из купцов был причислен к дворянскому сословию и пожалован орденом. В этой связи возникает закономерный вопрос о том, в связи с чем ему понадобилось тратиться на обустройство во французской столице Катрин Изельман, с которой он даже не состоял, по свидетельству окружающих, в любовной связи. Заметим, что снять особняк в Париже было дорогим удовольствием. И, вполне возможно, это было сделано в оперативных интересах русской разведки и на деньги русской казны. Как известно, Манасевич в ту пору был очень увлечён балериной Мариинского театра, которую он увёз из Санкт-Петербурга за границу. К тому же, как шептались в светских кругах, он был склонен к мужским любовным утехам, чем был известен в определённых кругах. Так что юная выпускница Высших женских курсов Катрин для него интереса не представляла. Остаётся предположить, что все эти действия были связаны с интересами и целями секретной службы империи. Вполне возможно, что Катрин Изельман состояла в числе секретных сотрудников Заграничной агентуры Департамента полиции, которую с начала 1905 года вновь возглавил вернувшийся на тайную службу действительный статский советник П.И. Рачковский. Кстати, давно знавший о многих проделках Манусевича-Мануйлова заведующий Заграничной агентурой быстро добился от Департамента полиции его увольнения с государственной секретной службы и отзыва из Парижа.
Наш современник писатель-маринист В. Шигин ссылается на биографический очерк об И.Ф. Манасевиче-Мануйлове, написанный неким И.А. Муратовым[683]. Однако, как прежде, не приводится никаких ссылок на источники. А без этого нет никакой возможности сопоставить эти и другие сведения из очерка с другими историческими фактами, документами и описаниями событий.
Между тем известно, что бывший агент Охранного отделения, заграничный разведчик и начальник отделения по борьбе «с международным шпионством» в Париже в разные периоды его жизни подвергался в России арестам, судебным преследования и допросам разными специальными комиссиями. Например, известно, что Манусевич-Мануйлов давал показания комиссии по борьбе со шпионажем при штабе Северного фронта. С момента создания этой комиссии в начале 1917 года её возглавлял Генерального штаба генерал-майор Н.С. Батюшин. Как мы помним, в годы Первой мировой войны он был одним из начальников Анны Ревельской и руководителем секретных операций русской разведки с её участием на Балтике и на других территориях, занятых германскими войсками. Возможно, какие-то материалы или иные сведения о судьбе Анны Ревельской сохранились в материалах этой комиссии. В любом случае, по нашему мнению, поиски подлинных документов и фактов из её жизни и тайной службы на благо нашей Родины надо продолжить. Она достойна того, чтобы наши современники узнали правду о судьбе русской разведчицы.