Помню в Белоруссии, в районе Молодечно, у одной из деревень случилось ЧП. Отдел перемещался на новые позиции. Секретке выделили вездеход-амфибию. Машина мощная, готовая ездить по бездорожью и плавать по воде.
При подъезде к реке Уша «закипел», а потом и загорелся двигатель. Стали тушить пламя, но не тут-то было. Машина вспыхнула факелом.
Взвод охраны стал срочно выгружать сейфы из полюбившегося нам вездехода. Побежала искать помощи. В одном доме веселилась компания. Среди офицеров я увидела знакомого корпусного прокурора. Он был пьян. Все равно я у него попросила помощи — секретные ведь документы, а немцы на том берегу. Он что-то промямлил невразумительное. Тогда с командиром взвода мы решили задержать машину то ли его, то ли какого-то другого офицера и доставили документы в назначенный пункт.
В конце войны была направлена секретарем-шифровальщицей в отдел контрразведки СМЕРШ 29-го танкового корпуса 5-й танковой армии.
Войска корпуса принимали активное участие на Курской дуге. Особенно запомнились бои во встречном сражении под Прохоровкой. Наша пятая армия под руководством Ротмистрова была на острие атак немцев. Как сейчас помню, в середине июля сорок третьего года уперлись лбами две броневые силищи — немецкая и советская. Фашистам не удавалось захватить Прохоровку, прорвать оборону наших войск и выйти на оперативный простор, а нашим войскам никак не удавалось окружить группировку противника.
И вдруг, это случилось 12 июля 1943 года, земля заходила ходуном от артиллерийско-танкового огня с обеих сторон. В единоборстве встретились броневые машины. Они были похожие на громадных черепах, ползущих друг на друга и также неуклюже по-черепашьи переворачивающихся на свои броневые панцири. Горела сталь, как дерево. Сотни костров с густым черным и едким дымом заволокли пространство боя.
— А как действовали военные контрразведчики вашего отдела?
— В наш особый отдел СМЕРШа 29-го танкового корпуса то и дело приезжали с докладами начальству оперативники. Получали инструктажи и тут же отправлялись на поле брани. Я замечала тогда, что все они были в пыли, чумазые, пропитанные пороховыми газами. Они сражались на передовой не только своим специфическим оружием, но и огневым.
— Были ли смертельные случаи со стороны ваших сотрудников?
— А как же, с любого сражения кто-то не возвращался, погибал. В том аду у нас погибли трое.
— А чем вы, Мария Ивановна, были загружены в тот период?
— Работы было много: тут и регистрация секретных документов, и отправка шифровок, и раскодирование входящих шифротелеграмм, и сохранность секретного делопроизводства. Гарантии не было, что мы не попадем в окружение. Но все-таки была уверенность, что после Сталинграда на Курской земле мы выстоим.
— После самой битвы, какое впечатление оказали на вас детали и панорама этого грандиозного сражения?
— Впервые я почувствовала запах горелой стали, пылающей брони. До этого не было такого ощущения. Танки горели, как спички. Теперь после боев они стояли покореженные, перевернутые, с разорванными гусеницами и снесенными башнями и остывшими. Серо-грязные их тела с налетом пыли казали жуткое зрелище. Вокруг валялись в неестественных позах застывшие наши и немецкие воины. Тошнотворный запах от разлагающихся трупов людей и лошадей не давал полной грудью вдохнуть воздух. Поэтому мне казалось, наверное так оно и было, организм испытывает кислородное голодание. За сутки животы падших лошадей от жары раздувались до неимоверных размеров. Потом они лопались сами по себе, обдавая округу зловонием, если кто-либо из солдат не протыкал эти огромные пузыри штыком.
Не забыть мне Курской битвы никогда…
— А дальше, на каких баталиях вам пришлось побывать?
— Наша 5-я танковая армия и ее 29-й танковый корпус участвовали в Белгородско-Харьковской стратегической операции, вели бои по расширению плацдарма на реке Днепр юго-восточнее города Кременчуг, сражались в Корсунь-Шевченковской наступательной операции. Потом были Белоруссия, Литва и Восточная Пруссия.
Многие эпизоды забылись, сколько воды утекло!
В Белоруссии видела, как пострадало местное население от немцев. Одни печные трубы стояли по хуторам, деревням и селам. Домов нет, стен нет, а печи курятся вовсю. Возле них крутятся бабы да копошатся детки.
Видела, как из леса привели к нам в отдел те же бабы с вилами наперевес «пленного» полицая — местного предателя, прятавшегося в лесу от народного гнева. Привели поколотого, но самосуда не дали мы им осуществить. Судили на месте военно-полевым судом — шлепнули. А в другом районе видела аналогичную картину. Того по приговору правого и скоротечного суда вздёрнули — повесили. Это всё лики войны.
Помнится на границе Белоруссии и Литвы наткнулись наши оперативники на логово «лесных братьев». Жестокие были националисты. Много нарубили «красной капусты» — так они называли свои жертвы из числа наших военнослужащих, советского и партийного актива, евреев. Привели их тоже в отдел. Разные и они были. Одни переживали. Просили пощадить, другие смотрели волками на нас.
Подключили следователя. Нашлось десятка два свидетелей. Наиболее кровожадных предали суду, а молодежь отпустили после профилактических бесед.
В Прибалтике наши оперативники постоянно участвовали в облавах против хорошо вооруженных лесных «литовских полицаев», ведущих по существу партизанскую борьбу. Особой страницей в деятельности литовской полиции являлось участие в холокосте — уничтожении еврейского населения.
— Мария Ивановна, я недавно прочитал в одной из газет, что в годы Второй мировой войны на территории Литвы было уничтожено почти девяносто четыре процента литовских евреев. Правдоподобна ли эта цифра?
— Вполне. Причем уничтожение евреев литовские вооруженные формирования нередко осуществляли не дожидаясь приказа немецкого военного командования с целью первичного грабежа. Жертв тщательно обыскивали, забирали драгоценности, потом раздевали и уже нагими вели на расстрел. Местом массовых казней евреев гитлеровцами и их литовскими пособниками были форты Каунаса, а также специально созданный для этих целей лагерь в местечке Поныри. Именно в этом лагере только за один день в апреле 1943 года было уничтожено два эшелона советских граждан в количестве более пяти тысяч человек. Я эту цифру хорошо запомнила, так как готовила и отправляла в ОКР СМЕРШ армии шифровку год спустя после этой трагедии.
В Литве было очень много уклонистов, когда на призывные пункты военных комиссариатов многие просто не приходили.
В Восточной Пруссии сотрудники СМЕРШа нашего корпуса встречались с дикими случаями ведения партизанской войны недобитыми нацистскими солдатами и офицерами спецслужб и вермахта, сколоченными в диверсионно-террористические отряды под названием «вервольф».
Видела их волчьи, колючие взгляды. Вначале не хотели отвечать на задаваемые вопросы. Потом они сдавались на милость победителей и отправлялись в плен.
В конце войны я была контужена, слава богу, не зацепила разорвавшаяся неприятельская бомба осколком.
Отлежала в госпитале и снова на войну…
— А после войны?
— А после войны направили служить в Особый отдел МГБ СССР Московского округа ПВО, где я проработала несколько лет. Помню треклятый 1951 год, когда арестовали нашего шефа Виктора Семеновича Абакумова, а затем и ее супругу Антонину Николаевну Смирнову с малюткой-сыном, о чем я уже говорила вам раньше.
Потом предложили работу в центральном аппарате 3-го Главного управления КГБ СССР, где и прослужила я в 10-м отделе до пенсии.
О прожитом и пережитом не сожалею, так судьба мне напророчила. Пока больше нахожусь в вертикальном положении.
— Значит, долгая жизнь вам завещана.
— Дай бог!…
ПО СЛЕДАМ АКТИВНЫХ ОПЕРАЦИЙ
Капитан госбезопасности в отставке Анна Кузьминична Зиберова, участник Великой Отечественной войны, сотрудник ГУКР СМЕРШ НКО СССР.
Воспоминания Анны Кузьминичной Зиберовой автору не раз доводилось слышать, когда она выступала перед разными аудиториями, в том числе перед молодыми сотрудниками, какими мы были в 70-80-е годы, и ветеранами, ставшими в новом тысячелетии.
Ей было что вспомнить, потому что она служила на одном из острейших участков оперативной деятельности, связанном с установкой и наружным наблюдением. Это такие, как Анна Кузьминична, приносили оперативникам материалы, после которых можно было уверенно ставить точку в главной версии — перед ними враг, и более целеустремленно продолжать вести дела по проверке и разработке лиц, попавших в поле зрения органов госбезопасности.
Некоторое время назад раздался телефонный звонок.
— Это Анатолий Степанович?
— Да!
— Здравствуйте, дорогой коллега. Вас беспокоит Анна Кузьминична Зиберова. Прослышала, что вы написали книгу об Абакумове. Это правда?
— Да, Анна Кузьминична, она уже вышла.
— Я хотела бы получить её от вас.
— Это не проблема…
Через несколько дней, после передачи ветерану СМЕРШа книги «Абакумов. Жизнь, СМЕРШ и смерть…», Зиберова снова позвонила автору и сообщила, что с удовольствием прочла повествование о своем начальнике, которого уважала и уважает до сих пор.
— А я вам передала свою книгу «Записки сотрудницы СМЕРШа». Получите ее в Совете ветеранов. По прочтению я бы хотела услышать от вас отзыв…
Действительно, в Совете ветеранов мне передали эту книгу. Титул был исписан прямым каллиграфическим, хорошо разбираемым почерком.
В верхней части она привела слова народного поэта Кабардино-балкарии Кайсына Кулиева:
Мир и радость вам, живущие,
Не от ваших ли забот жизнь идет,
Земля цветет.
Существует в мире сущее.
Мир и радость вам, живущие!
А внизу написала:
«Уважаемому Терещенко Анатолию Степановичу на добрую память о моей боевой молодости, о службе в военной контрразведке СМЕРШ и дальнейшей работе, которой посвятила всю свою жизнь.