— Так что, Лев Францевич, будем признаваться или станем крутить вола за хвост? — спрашивает Винницкий сладеньким голосом, с нежностью поглядывая на Липовского.
— Я ни в чем не виноват перед советской властью и перед партией, — хрипит Липовский, тяжело ворочая языком.
— Ничего, признаешься, куда тебе деваться. Не такие уже признавались. Агасик, подкрути-ка ему еще.
Агас, коротконогий, с длинными руками и тонкой шеей, с испитым нервным лицом, встает из-за стола и, ухмыляясь, идет к Липовскому развинченной походкой маньяка. За спиной у Липовского все ремни сходятся в один узел, из узла торчит палка. Агас начинает медленно закручивать узел, Липовский хрипит, стонет, глаза его лезут из орбит, по лицу течет пот и слезы, изо рта слюна.
— Сволочи! Фашисты! — собрав силы, бросает Липовский своим мучителям.
— Ты таки послушай, Агасик, что уже говорит за нас этот предатель дела рабочего класса, — сокрушенно качает круглой головой Винницкий. — Это какую же надо иметь такую уже наглость, чтобы свою вину покладать на чужие плеча! Ай-я-яй, как нехорошо, товарищ Липовский!
Но Липовский молчит, лишь таращит налитые кровью глаза да широко раскрытым ртом пытается схватить неподатливый воздух; в глазах его сполохи яркого света, во всем теле нарастающая боль.
— Хватит, Агасик, — морщится Винницкий, прикладывая к носу наодеколоненный платок. — Отпусти хватку и окропи ему водой, а то он окакается, а нам станет нюхать. Я вообще за то, чтобы подследственным исполнять перед допросом клизму… с гигиенических точков зрения.
Агас с сожалением крутит палку в обратную сторону, заглядывая через плечо в посиневшее лицо Липовского. Потрогав ослабевшие ремни, отходит к столу, берет стакан с водой, набирает воду в рот и шумно брызгает на голый череп подследственного. Голова у того мотается из стороны в сторону, будто забыла, в каком положении она должна находиться.
— Значит, так, Липовский, — жестким голосом, лишенным всяких интонаций, произносит Винницкий окончательный приговор: — Сейчас сюда уже привезут твои жену и дочь… — Замолкает, вздыхает и восклицает голосом трагика: — Бедные женщины! Почему именно им, нежным созданиям, уже расплачиваться за позорные преступления своего отца и мужа!.. Какое сердце может перенесть такой жуткий скандал!
— Волчье, товарищ Винницкий, — подсказывает Агас. — Волчье сердце! — подтверждает он убежденно.
— Именно, — чуть не заламывает в отчаянии руки Винницкий. — Агасик, что бы нам уже таки придумать, чтобы товарищ Липовский образумился? Чтобы он не заставлял нам мучить бедных женщин? У мене сердце обливается уже кровью, как я только начинаю думать за это.
— Я думаю, товарищ Винницкий, что девчонку можно отдать тюремным надзирателям. Ей почти шестнадцать, смазлива, круглая отличница, сиськи и попка вполне созрели, а что такое мужчина, таки еще не пробовала. К тому же бедные надзиратели работают день и ночь, и никаких тебе развлечений и культурных мероприятий…
— Вы не посмеете это сделать! — дергается Липовский.
— А что мы сделаем с его женой, Агасик?
— О, жену! — вскрикивает Агас и облизывает мокрые губы красным языком. — Сару Иосифовну можно привязать к товарищу Липовскому. Вдвоем им будет веселее. Кстати, у товарища Липовского на этот счет большой опыт…
— Да что ты говоришь! — изумляется Винницкий.
— Точно, точно! Председателя горисполкома товарища Клейнмихеля он привязывал уже к его жене. Причем, голенькими, да еще валетиком, — клал на лавку и бил плетью. Маленько побьет Клейнмихеля, перевернет, побьет Клейнмихельшу…
— Ай-я-я-яй! — качает головой Винницкий. — Я себе имею представление, какая восхитительная имела быть картина! Как жаль, что я ее не видел. И что же потом?
— Клеймихельшу хватил удар, а Клеймихель покончил с собой: повесился в камере.
— Ай-я-яй, Агасик, какая страшная уже трагедия! Какая уже потеря для мировой революции: ведь оба были настоящими коммунистами-ленинцами! А этот прохвост Липовский, научаемый японскими империалистами, лишил их жизни. Я думаю, Агасик, что надо таки проверить на товарище Липовском его изобретение. У него хоть жена-то в теле или так себе?
— О, Сара Иосифовна очень даже в приличном теле, товарищ Винницкий, — радуется Агас. — Вся в мужа.
— Скажи пожалуйста, какая для нас удача! — закатывает глаза Винницкий.
— Что вы от меня хотите? — с трудом выдавливает из себя Липовский.
— Действительно, что мы от него уже хотим, Агасик?
— Чтобы он признался, что был скрытым троцкистом, что руководил областной подпольной шпионско-террористической организацией, что получал деньги от японских империалистов в обмен на обещание отдать им советский Дальний Восток, что имел пять любовниц…
— Двадцать, — с кривой ухмылкой поправил Винницкий. — И все не старше пятнадцати лет. И все уже комсомолки и отличницы.
— Да, именно так: двадцать любовниц, с которыми устраивал дикие оргии. И уже всех их завербовал в свою преступную организацию — вот что ужасно!
— Я думаю, с него и этого достаточно хватит, — остановил разошедшегося Агаса Винницкий. — К этому гражданин Липовский должен добавить имена, явки, пароли…
— Но это же вышка! — вскрикивает Липовский в отчаянии.
— Суд учтет твое чистосердечное признание, дорогой Лева, — ухмыляется Винницкий.
— Знаю я этот суд…
— Вот видишь, ты все знаешь, а запираешься.
— Господи! Ведь мы же с вами евреи! — хватается Липовский за последнюю соломинку.
— Мы не евреи, мы коммунисты, гражданин Липовский. А коммунисты, как всем известно, не имеют национальности, — учительствует Винницкий.
— А когда Клеймихелей сек, ты о чем думал? — спрашивает Агас. — Тоже ведь не папуасы.
— О долге перед партией, — не слишком уверенно отвечает Липовский. — И просит: — Развяжите, сил нету.
— Условие ты знаешь…
— Черт с вами, давайте подпишу.
Глава 2
Вениамин Атлас вошел в кабинет Кагана.
— Товарищ майор, лейтенант Атлас…
Каган поднял голову от стола, заваленного бумагами, поморщился:
— Вижу, что лейтенант. Чем занимаешься?
— Привожу в порядок дела по поручению старшего лейтенанта Розина…
— Ерундой ты занимаешься, Атлас. Никому не нужной ерундой.
— Но товарищ старший лейтенант Розин…
— А товарищ старший лейтенант Розин занимается делом. Тебе тоже пора заняться настоящим делом. Вот тебе списки людей, адреса. Садись на аппарат, связывайся с местными управлениями НКВД, и пусть они тебе дают справки по преступной деятельности этих людей… Побольше компромата, побольше фактов правотроцкистской деятельности. Собрал материал, оформил и сразу же на Тройку. Не по одному, конечно, а человек по десяти хотя бы. За твоей подписью. Все ясно?
— Так точно. То есть не все, товарищ майор. А если материала не будет?
— Как то есть не будет? Он есть! — воскликнул Каган с неподдельной уверенностью, и густые брови его взлетели вверх. — Он есть, его только надо взять. Для того я тебя и вызвал. Сейчас все заняты этим делом. Все! Время не ждет. Понял? — все более накалялся он, видя непонятливость своего подчиненного. — На партконференции присутствовал? Присутствовал. Выводы и постановление знаешь? Знаешь. Так какого черта! Иди и работай. Сам проверю.
— Есть, товарищ майор, идти работать! — вскрикнул Атлас, повернулся через левое плечо кругом и вышел из кабинета, держа в руках несколько листов с плотно напечатанными фамилиями и адресами.
Но работа у Атласа не пошла. Дозвониться до райотделов НКВД было почти невозможно: все линии либо заняты, либо неисправны, либо начальника райотдела нет на месте, а если и на месте, то не сразу ему втолкуешь, что от него требуется.
Охрипнув от крика в телефонную трубку и ругани с телефонистками, но так почти ничего и не добившись, Вениамин Атлас пошел к руководителю группы Розину, недавно еще носившего фамилию Жидкой.
Тот сидел за столом, писал ученической ручкой, макая перо в чернильницу-непроливашку, высунув изо рта кончик языка и время от времени облизывая им толстые губы.
— Чего тебе? — спросил он, не поднимая головы.
— Да вот, товарищ старший лейтенант, звоню-звоню, а все без толку: то занято, то еще что…
— А кто тебе сказал, что надо звонить?
— Так Каган же…
— Эка ты, — покрутил недовольно головой Розин. — Каган и должен это сказать, а ты должен понимать сказанное творчески. Вот я никуда не звоню. Зачем? И так все ясно: раз человека внесли в списки, значит каэр. Пиши все, что считаешь нужным, подписывай и — в Тройку. Если по каждому будем разбираться, то нам и пятилетки не хватит, чтобы очистить край от троцкистов.
— А что писать?
— На, глянь, — и Рогозин толкнул по столу к Атласу несколько папок с уже готовыми «делами». — Самое главное, не повторяйся, — говорил он, потряхивая уставшими от писанины пальцами. — Наметь руководителя подпольной группы, десяток рядовых членов и расписывай их подрывную деятельность в соответствии с местом и реальными возможностями, — поучал он Атласа. — Если, скажем, леспромхоз — вредительство по части заготовки леса. Если железная дорога — вредительство на железной дороге и шпионаж в пользу япошек. Это просто. Главное — иметь воображение. А звонить — это для кретинов. Ты же не кретин, — то ли спросил, то ли подтвердил отсутствие кретинизма у Атласа Розин, брезгливо опустив кончики губ. И приказал: — Иди работай, товарищ Атлас. К концу дня пятьдесят законченных дел по первой категории чтоб как штык на моем столе! Ясно?
— Так точно, товарищ старший лейтенант!
Увы, и после столь подробного инструктажа у Атласа не сразу получилось то, что так легко получалось у Розина-Жидкого. Да и к писанине он не был приучен, до этого все больше ногами работал да головой. А тут ни ноги не нужны, ни голова. То есть, голова-то нужна, но совсем не для дела, а для сочинительства.
Первые пять дел Вениамин Атлас мусолил до самого обеда. Его особенно смущало, что он не видел в глаза людей, которым должен своим сочинением вынести смертный приговор. А вдруг они ни в чем не виноваты? Ведь случалось же еще на Дону, что по бумаге человек вроде виновен, а копнешь поглубже на месте, обнаружишь, что ничего подобного нет и в помине. Разве что какие-нибудь мелкие упущения по службе. А у кого их нет?