И Василий решительно пошагал к сосне, простершей над дорогой кривой засохший сук.
— Вот, — прошептал он, показывая на следы рубчатых подошв. — Это их следы.
Лейтенант и сержант с собакой присели, разглядывая следы, собака нетерпеливо заскулила, тонкий лучик фонарика зашарил по дороге, метнулся в глубь леса и погас.
— Там у них, на хуторе то есть, собаки — штуки четыре, — предупредил Василий лейтенанта, уверенный, что пограничники непременно пойдут на хутор.
— Спасибо, товарищ, — тоже шепотом поблагодарил лейтенант и пожал Василию руку. — Вы идите назад. Я дам вам провожатого…
— Зачем провожатого? Не нужно! — запротестовал Василий. — И вообще: почему я должен уходить? Вдруг понадоблюсь?
— Пожалуйста, уходите, — твердо произнес лейтенант и слегка подтолкнул Василия в плечо. — Вы можете нам помешать.
Василий хотел было возразить, но лейтенант уже отдавал приказания, и пограничники быстро расходились в разные стороны, а сержант с собакой и еще трое пошли по следу. Василий понял, что он действительно лишний и действительно может помешать. А тут еще один из пограничников властно потянул его за рукав. И Василий пошагал в обратную сторону, а рядом с ним и чуть сзади — пограничник, совсем молодой парнишка.
— Что это за люди? — спросил Василий у парнишки, но тот лишь передернул плечами.
«Секрет», — подумал Василий и больше спрашивать не стал.
Они еще не вышли из лесу, когда услыхали сзади звук выстрела и приглушенный лай собак. Остановились, прислушиваясь. Выстрелы забухали часто, иногда по нескольку враз, сорвалась автоматная очередь, другая, третья.
— Ну, вы идите! Идите! — вскрикнул пограничник, повернулся и кинулся бежать по дороге в сторону хутора.
Василий стоял и слушал, как вдали разгорается перестрелка. Затем что-то сильно бухнуло. Еще и еще раз. И выстрелы сразу же стихли.
«Гранаты», — догадался Василий и почувствовал себя таким ненужным и одиноким, каким давно себя не чувствовал. Он поднялся на песчаный вал, сел на еще теплый песок, прижался спиной к шершавому стволу сосны и стал ждать. Вроде и ни к чему это ожидание, но и уходить отчего-то было совестно.
Ждать пришлось долго. Стемнело. Узкая скобка месяца повисла среди звезд, внизу еле слышно шумело море, зудели комары, в лесу хрипло вскрикивала рысь. Наконец из густой темноты леса донеслись шаркающие звуки множества ног, знакомое погромыхивание телеги, фырканье лошади. Даже, похоже, не одной. Вот на фоне темной стены леса что-то зашевелилось, еще более темное, и, отделившись от этой стены, выбралось под скудный свет звезд и месяца: две телеги и короткая колонна людей.
Василий сидел, не шевелясь. Ему совсем не хотелось, чтобы его заметили. Но его все-таки заметили. От колонны отделилась угадываемая даже в темноте фигура лейтенанта. Она приблизилась, остановилась шагах в десяти, прозвучал хрипловатый, но все-таки тоже знакомый, голос:
— Товарищ Мануйлов?
— Да.
— Пойдемте, все кончилось.
— Кто они? — спросил Василий, поднимаясь на затекшие от долгого сидения ноги.
— Враги, — коротко бросил лейтенант.
Колонна проследовала по дороге мимо санатория, лейтенант еще раз пожал Василию руку и зашагал следом. В руке у Василия осталась пустая винтовочная гильза. От нее кисло пахло сгоревшим порохом.
Через пару минут дорога опустела, и все стихло, как будто ничего на ней и не было, ничего не произошло этой ночью в паре верст отсюда на мызе мордастого эстонца, как будто все это привиделось во сне. Если бы не гильза, сохранившая запах выстрела и тепло руки лейтенанта.
Глава 20
В субботу в санатории намечался вечер художественной самодеятельности и танцы. До этого молодая еврейка-затейница ходила по палатам и записывала, кто что умеет делать: читать стихи, петь, играть на инструментах или еще что.
Василий сказал, что не умеет ничего: безвозвратно миновало то время, когда он совал свой нос во все дырки, стараясь показать себя и свои таланты. Теперь, оглядываясь назад, он часто спрашивал себя: зачем старался? кому это нужно? Себе же во вред.
— Так-таки ничего уже не умеете? — недоверчиво спросила женщина, певуче растягивая гласные на эстонский лад.
— Ничего, — отрезал Василий.
— И вы тоже? — обратилась она к Филиппу, но без всякой надежды на успех, скорее — из вежливости.
— Гармонь найдется? — вопросом на вопрос ответил Филипп.
— Найдется.
— Сыграю.
За два дня до субботы, сразу же после «мертвого часа», Филипп принес в палату гармонь. Сел на стул, подергал меха, прислушиваясь к звучанию то ладов, то басов, затем глянул на Василия и потребовал:
— Ты, Вась, сходи-ка сегодня один погуляй. А я тут маленько потрынькаю.
— А если мне не хочется? — обиделся Василий требовательному тону Филиппа.
— Ну, тогда я пойду.
— Ладно уж, оставайся, — и Василий, взяв книгу, вышел из палаты.
Он шел коридором второго этажа, из-за дверей палат доносились то звуки балалайки, то женский голос, пробующий подстроиться под Орлову в исполнении песни из «Веселых ребят», то мужской голос, читающий стихи; из зала, где показывали по вечерам кино, пробивались сквозь стены бухающие звуки пианино. Казалось, что все больные без исключения решили показать свои таланты, которые ждали своего часа и дождались. По коридору сновали озабоченные люди, о чем-то шушукались, шелестели бумажками, с неодобрением в глазах провожали бредущего мимо Василия, точно он нарушил данное слово или сделал что-нибудь похуже. И опять на Василия навалилась тоска и чувство одиночества.
Дойдя до ворот, он остановился в нерешительности, не зная, куда ему повернуть.
Сзади послышался девичий голос:
— Вася! Мануйлов!
Василий оглянулся: к нему спешила девчонка лет, этак, шестнадцати, и тоже, видать, из Ленинграда: промелькнула как-то в вагоне поезда «Ленинград-Таллин» и пропала. В Пярну вдруг опять объявилась, и до санатория ехала в одном с ним автобусе. Но ни в поезде, ни в автобусе Василий не обратил на нее внимания. И если запомнил, то исключительно из-за ее худобы и чего-то настойчиво ищущего взгляда. Жаль, конечно, что такая молодая и — чахотка. Так и сам он тоже не старик.
Уже в санатории Василий несколько раз замечал на себе этот ищущий взгляд своей попутчицы, но равнодушно проходил мимо. Что ему эти взгляды? Да и сами женщины… Если разобраться, все они на одну колодку слеплены, и ничего нового ожидать от них не приходится.
«С меня хватит, — думал Василий, с неприязнью разглядывая приближающуюся к нему заплетающейся походкой девчонку. — Надо же, и фамилию мою знает, и как зовут», — злился он беспричинно.
Все в этой девчонке не нравилось ему: и худоба, и короткие легкомысленные косички, торчащие в разные стороны, и птичье личико, и тонкие ноги, и глаза неопределенного цвета, и даже расклешенное белое платье, точно девчонка собралась под венец.
Подошла, запыхавшись, улыбнулась смущенно, спросила:
— А вы разве не будете участвовать в самодеятельности?
— Не буду, — недружелюбно ответил Василий.
— Я тоже, — сообщила она упавшим голосом. И пояснила: — Я когда пою или говорю, задыхаюсь. И вообще у меня никаких талантов.
— У меня тоже, — еще резче произнес Василий и повернулся к девчонке спиной.
Перед ним открывался вид на Рижский залив. Вдалеке белел парус, похожий на кривой короткий нож. Казалось, что парус не движется, застыв на одном месте. Еще дальше из серо-зеленой воды выпирала плоская спина небольшого острова. Вода рябила, разбрасывая во все стороны солнечные блики.
— А что вы читаете? — прозвучало просительно за спиной, и в голосе этом Василий услыхал почти что мольбу: не бросай меня, мне одиноко.
Он обернулся.
Девчонка стояла в двух шагах от него, сложив на плоском животе тонкие руки, и смотрела на него глазами бездомной собаки. У него даже в горле запершило от этой ее унизительной позы и умоляющего взгляда. В конце концов, девчонка ничем перед ним не провинилась. Зря он так. Потом самому же будет стыдно перед собой.
— Что читаю? — переспросил он и посмотрел на книгу, будто только теперь обнаружил ее в своих руках. — Чехов… Рассказы.
— Интересно?
— Да. — И, чтобы сгладить впечатление от своей резкости, пояснил: — Только очень уж тоскливо.
— Так ведь время такое тоскливое было, — откликнулась девушка. — И, потом, у него не все тоскливо.
— Да, есть, конечно, — согласился Василий и спросил: — А тебя как зовут?
— Инна. — И уточнила: — Инна Лопарева. Я в Пулково живу. Там же и работаю. В заготконторе. Учетчицей. — И, жалко улыбнувшись: — Так себе профессия. Никакая.
— Профессия как профессия.
Василий заметил, что Инна говорит в основном короткими фразами, но даже и при этом глотает воздух точно рыба, выброшенная на песок.
— А правда, что вы шпионов ловили?
— Откуда ты знаешь?
— Все говорят.
— Ерунда. Никого я не ловил. Так только… показал пограничникам место, где они дорогу переходили. И все. — Заметив в глазах девушки разочарование, снисходительно усмехнулся и пояснил: — Чтобы ловить шпионов, надо уметь их ловить, а я этому делу не обучен. Это тебе не в куклы играть.
Он вспомнил ночь, выстрелы, ожидание на берегу, и его властно потянуло туда снова. Они с Филиппом с тех пор к той мызе и близко не подходили. Не из страха, а бог его знает отчего. А тут вдруг потянуло: что там теперь, как?
— Хочешь, пойдем туда, посмотрим? — неожиданно для самого себя предложил Василий.
— Хочу, — с готовностью согласилась Инна. — А это не опасно?
— С какой стати?
И они повернули от санаторных ворот направо и зашагали по знакомой Василию дороге. Поначалу он шел медленно, подстраиваясь под семенящие шаги девушки, но через какое-то время почти позабыл о ней и не замечал, как все убыстрял и убыстрял шаги. Сзади и чуть сбоку, часто спотыкаясь, семенила Инна, назойливо звучало ее прерывистое дыхание. Но Василий и слышал и не слышал его, зато хорошо слышал свое сердце, которое, чем ближе он подходил к мызе, тем сильнее билось в его груди.