Едва в просвете между соснами показались знакомые строения, Василий пошел медленнее, затем и вовсе сошел с дороги, остановился и, обернувшись к Инне, приложил палец к губам. Она торопливо закивала головой, косички запрыгали за ее спиной и вновь приняли легкомысленное положение.
Прячась за стволами деревьев, они приблизились к мызе с подветренной стороны, чтобы не учуяли собаки, остановились под раскидистым дубом, с жадностью вглядываясь в признаки чужой и, как им обоим казалось, враждебной жизни.
Все было то же самое. Те же лошади, запряженные в ту же телегу, стояли у крыльца, ожидая хозяина; те же коровы паслись на выгоне; жито совсем пожелтело, кое-где виднелись сжатые полосы и аккуратные снопы; картофельная ботва потемнела и покрылась лиловыми цветками. В загоне, обтянутом пропитанной дегтем рыболовной сетью, копошились куры и цесарки. И ни единой человеческой души.
Вдохнув побольше воздуху и уняв возникшую отчего-то дрожь во всем теле, Василий, не оглядываясь, нащупал сзади руку девчонки, крепко сжал ее пальцами и решительно зашагал к дому, придумывая, что скажет хозяевам при встрече. На ходу он шарил глазами в поисках какой-нибудь палки, — так, на всякий случай, — но кругом было чисто, точно подметено: ни сучка, ни веточки, разве что сосновые шишки, а когда заметил чуть в стороне какую-то корягу, устыдился Инны и прошел мимо. К тому же что-то говорило ему, что собак на мызе уже нет.
Через калитку, отодвинув щеколду, они вступили на широкий двор, поросший птичьим горцем, одуванчиками и подорожником. От калитки до угла дома протянута стальная проволока, возле собачьей будки с нее свисает порожняя цепь. Под навесом аккуратно сложены и расставлены бороны, плуги, сеялка, еще какой-то инвентарь. Тут же до самых стропил поленицы нарубленных дров, служащие стенами.
Почти тотчас же, едва они миновали калитку, в доме открылась дверь, и на крыльце появилась пожилая женщина в длинной черной юбке с узорной каймой по подолу, в белой блузке, расписном фартуке и косынке. Она прикрыла за собой дверь и молча смотрела на незваных гостей.
— Здравствуйте, хозяйка, — приветливо обратился к женщине Василий. — Молока нельзя ли у вас купить?
Женщина на приветствие не ответила, покачала головой, произнесла на ломаном русском языке:
— Ве-есь нашее молоко-о тамо-о, — и кивнула в сторону санатория головой. — Нетую молоко-о. Зовсимо нетую.
— Ну, нет так нет. На нет и суда нет, — произнес Василий, оглядывая постройки: во многих местах на бревенчатых стенах он разглядел следы от пуль и почувствовал удовлетворение, будто только для этого и шел сюда, чтобы убедиться, что стреляли именно здесь. — Извините. — Он улыбнулся и, повернувшись, потащил Инну за собой в сторону калитки.
Они остановились лишь тогда, когда вышли из лесу. Инна тяжело дышала и жалобно улыбалась. Василий, спохватившись, отпустил ее руку.
— Ну вот, — произнес он, глядя на дорогу, уходящую в лес. — Сходили, посмотрели… — И предложил: — Давай посидим.
— Давай, — с готовностью согласилась девушка.
И они полезли на песчаный вал, пересекли его и сели под можжевеловый куст, под которым ни раз Василий сиживал с Филиппом. Все так же светило солнце, играли яркими бликами волны. Шумел ветер, гудели сердито сосны, кричали чайки. Время точно остановилось, не желая ничего менять в этом мире, потому что и без того он хорош, а от добра добра не ищут.
— Искупаться, что ли? — неуверенно предложил Василий. — Жарко.
— Нет-нет! — испуганно отшатнулась Инна. — Да и купальника у меня нету. — А вы купайтесь… Я отвернусь.
— Ладно, переживем.
Однако Инна вдруг стала настойчиво уговаривать его искупаться:
— Ведь без меня вы бы искупались? Правда?
— Пожалуй.
— Вот и купайтесь.
— Я уже расхотел. Другой раз.
Он откинулся на спину, заложил руки за голову.
— Я вам мешаю, да? — спросила Инна, умоляюще заглядывая сверху Василию в глаза. — Я неловкая, — прошептала она и горестно вздохнула.
Василий слегка запрокинул голову, глянул в ее глаза — они оказались сине-стального цвета — цвета побежалости на остывшем после калки металле. Он увидел, как она зарделась вся под его откровенно изучающим взглядом, но не ровно, а болезненными пятнами.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Скоро двадцать один.
— А я-то думал… Давно болеешь?
— Давно. С десяти лет.
— И что?
— Ничего.
— А вы?
— Тоже уже порядочно, — не стал уточнять он и отвел взгляд на море. И, как шелест ветра, услыхал:
— Вы, если хотите, положите голову… мне… вот сюда… — Она робко коснулась пальцами чуть выше своего колена. — Вам ведь неудобно…
Василий опять посмотрел ей в глаза — там наворачивались слезы. «Бедная девчонка, — подумал он. — Ее, небось, никто еще и не целовал». И, слегка подвинувшись, опустил голову затылком на ноги ее у самого живота. Почувствовал, как напряжены все ее мышцы, а по телу пробегает дрожь. От нее пахло дешевыми духами и еще чем-то кисловато-сладким, как от любой другой женщины. Но не воспринималась она как женщина, а как что-то бесполое, что может вызывать разве что любопытство, да и то ненадолго.
Глаза ослепил пробившийся сквозь хвою солнечный луч. Василий зажмурился, попытался сдвинуть голову, но луч не отпускал, пробивался сквозь веки, мешал. И тут узкая ладошка робко заслонила его глаза от раздражающего света, не касаясь его лица. Он чуть приоткрыл глаза и увидел, как подрагивает от напряжения розовая от просвечивающего солнечного света плоть, в которой видна каждая косточка. На Василия что-то нашло — он взял ее ладонь и прижал к своим глазам. Еще через минуту почувствовал на губах земляничку, раскрыл губы и прихватил ягоду вместе с кончиками пальцев. Так повторилось несколько раз.
— Больше нет, — долетел тихий убаюкивающий шепот. — Если хотите, можете поспать. Я посижу, это ничего. До полдника еще есть время…
И снова на Василия что-то нашло: он поднял обе руки, свел ладони у Инны на затылке, пригнул ее голову и, не открывая глаз, боясь увидеть в них что-то такое, что может его остановить, нашарил губами ее губы. Губы оказались влажными и сладкими от земляники.
И тотчас же Инна рванулась и вскочила на ноги.
— Я совсем не для этого, — пролепетала она, оглаживая ладонями платье. — А чтобы вам удобно было, а вы…
Василий сел, испытывая глухое, как икоту, раздражение: напрашивалась-напрашивалась — и вот на тебе. С трудом он подавил в себе желание нагрубить, поднялся на ноги, глянул на часы.
— Пойдем, чего уж там.
И опять Инна шла сзади, как провинившаяся собачонка.
— Вася, — услыхал Василий, когда они прошли метров двести. — Подождите.
Он остановился, оглянулся: девушка стояла, прижимая к плоской груди тонкие руки, дышала открытым ртом.
— Тебе плохо? — спросил он, не испытывая к ней ни сострадания, ни даже сочувствия.
— Нет-нет! Это сейчас пройдет! — испуганно произнесла она. — У меня это быстро проходит.
И действительно, через минуту-другую Инна дышала уже более-менее ровно, с лица ее сошел болезненный румянец, оно снова приняло бледно-сероватый оттенок, который особенно бросался в глаза на солнце. Только губы ее горели да глаза блестели непролитой слезой. Видать, душа у нее была птичья: чуть ветерок не с той стороны, так перышки переставали защищать слабенькое тело, словно переполненное влагой.
«И чего я полез к ней целоваться? — удивлялся Василий, искоса поглядывая на девушку. — Ни кожи, ни рожи. Прямо помрачение какое-то нашло…»
— Я вам, наверное, очень не нравлюсь, — произнесла Инна извиняющимся тоном, а в потемневших глазах ее, в просительно-унизительной позе все умоляло лишь об одном: «Молчи, не говори правды, лучше соври!»
— Не в этом дело, — произнес Василий, отворачиваясь, не в силах выдержать ее собачьего взгляда. — Я женат, двое детей…
— Я знаю, — как эхо откликнулась она и тоже повернулась лицом к морю. — Я ведь не для того, чтобы… Я просто так… Ведь могут же… мужчина и женщина… быть просто друзьями…
— Наверное, могут. Но у меня до сих пор не получалось, — признался Василий не без гордости.
— А у меня вообще никого не было, — прошептала Инна и горестно вздохнула. — Меня всегда только жалели и жалели. Или не обращали на меня внимание. Вы не думайте, Вася, я совсем не набиваюсь… Просто… Я даже не знаю, как это объяснить… Я больше не подойду к вам, чтобы… чтобы вы не подумали…
Василий покосился в ее сторону и увидел, как по запрокинутому лицу ее текут слезы — одна за другой, одна за другой — и срываются с подбородка на белое платье, расплываясь по нему темными пятнами.
— Пойдем, — произнес он с досадой. — На полдник опоздаем.
— Вы идите, Вася, я сейчас.
И Василий пошел. Не оглядываясь.
Глава 21
Сразу же после полдника показали кинофильм «Светлый путь». Затем началась самодеятельность. «Артисты» выходили прямо из зала, пели под пианино или баян, читали стихи. Один высокий и худой парень прочитал даже свои стихи — все о грядущей войне с мировым фашизмом и империализмом, о неизбежной мировой революции. Ему хлопали особенно усердно.
Затем затейница вызвала на сцену Филиппа, который сидел рядом с Василием и, казалось, ничего не видел вокруг себя и не слышал, лишь тонкие пальцы его любовно гладили ребристые меха гармошки. Когда ведущая произнесла его фамилию, он вздрогнул, поднялся, провел обеими ладонями по редким всклокоченным волосам, подхватил гармошку и зашагал к сцене, худой и длинный, как жердина.
Вот он взошел по ступенькам на сцену, сел на стул, продел в ремни руки и склонил над мехами свою шишковатую голову, то ли прислушиваясь к шуму в зале, то ли к самому себе…
Тонкий дребезжащий звук вдруг родился под его пальцами, заставив замереть зал от неожиданности. Звук все рос и рос, сливаясь с другими такими же печальными звуками, точно нащупывая в воздухе знакомую мелодию песни про замерзающего в степи ямщика, и настолько пронзительными были эти звуки, что Василий вдруг почувствовал, что ему стало холодно и тоскливо. Он оглянулся по сторонам, желая сверить свое впечатление с впечатлением других, и встретился глазами с ожидающим взглядом Инны и зачем-то кивнул ей головой. И во все время, пока звучала гармонь, он чувствовал на своей щеке ее неотрывный взгляд, и какие-то воспоминания тревожили его душу, наплывая смутными образами и растворяясь в волшебных звуках, льющихся со сцены.