Шуленбург пообещал, что немедленно свяжется с Берлином и доведет высказанные Молотовым пожелания до своего руководства. Но сам уже имел приказ из министерства иностранных дел на уничтожение шифров, радиостанции, оставшихся документов.
Посол был против войны Германии с Россией, и Гитлер держал его в Москве именно поэтому, создавая у русских иллюзию, что если посол против, то, следовательно, и Гитлер тоже, иначе бы назначил другого посла. Шуленбург не мог сказать Молотову всей правды: и потому, что тоже надеялся на лучшее, и потому, что звание посла не позволяло ему выдавать тайны своего государства, но намекнуть…
— Я всегда был против войны с Советским Союзом, ваше превосходительство, — произнес он, построив фразу таким образом, точно война уже началась, и он, граф Шуленбург, просит извинить его, германского посла, за это. Произнося эту двусмысленную фразу, посол гипнотизировал Молотова остановившемся взглядом, пытаясь понять, дошел ли до Молотова ее тайный смысл. Но Молотов, как показалось Шуленбургу, не понял ни его слов, ни гипнотического взгляда.
А голова Молотова в это время была занята поисками других вариантов давления на Гитлера. К тому же Молотов имел информацию из самого германского посольства, где работал советский агент Герхард Кегель, сообщивший, что в посольстве твердо убеждены, что Германия нападет на СССР не позднее 22–24 июня, что из Берлина в посольство поступил приказ об уничтожении шифров, документов, радиостанции.
— Мы знаем, господин посол, о ваших дружеских чувствах к нашей стране и высоко их ценим, — ответил Молотов почти механически и раскланялся.
Сталин выслушал сообщение Молотова о встрече с послом и сообщении агента, посоветовал:
— Не оставляй его в покое. Нам нужны конкретные заверения в том, что Германия не нарушит договор ни при каких обстоятельствах. Постарайся втянуть Гитлера в переговоры. Что касается информации нашего агента в немецком посольстве, принимать ее нужно очень осторожно. Не исключено, что он работает не только на нас.
В сообщении Молотова о разговоре с послом отсутствовала ключевая фраза, но вряд ли и сам Сталин уловил бы ее смысл в изложении своего наркома.
Прибыли Тимошенко и Жуков.
В кабинете Сталина уже были собраны почти все члены Политбюро.
— И что вы предлагаете? — спросил Сталин у военных.
— Отправить соответствующую директиву в приграничные округа, — ответил Тимошенко.
— Директива у вас готова?
— Нет еще. Мы думали…
— Идите пишите.
Тимошенко и Жуков вышли. Сталин молча ходил от двери к столу и обратно. Курил трубку. Молчали и все остальные.
Минут через двадцать Тимошенко и Жуков вернулись в кабинет, принесли текст директивы о приведении приграничных округов в боевую готовность. Сталин прочитал, сделал исправления, а в голове у него все еще теплилась надежда: пока то да се, пока директива дойдет до командиров полков и батальонов, пока раскачаются, тут и выяснится, что все зря, что пуганая ворона куста боится.
И все-таки тревога прочно поселилась в душе, овладела мозгом, не давала покоя. Неужели война?
Время шло. Приближалась полночь. Опустел кабинет.
Сталин вызвал машину.
Приехав на дачу в Кунцево, он еще с час не ложился, ходил по кабинету, курил, перебирал в уме всякие варианты предотвращения возможной агрессии. Позвонить Гитлеру? Или в немецкое посольство? Нет, это невозможно. Тем более что Молотов уже ведет зондирование по своим каналам. Да и рассчитывать на успех и даже на то, что Гитлер снизойдет до объяснения своих поступков, не приходилось. Может быть, через болгарское посольство? Болгары, несмотря на вступление в «Тройственный союз», к России продолжают относиться с симпатией. Нет, тоже не имеет смысла. Тогда что? Тогда остается ждать…
Глава 24
Буквально на днях «Правда» опубликовала опровержение ТАСС по поводу сообщений западной прессы о том, что Германия концентрирует свои войска на советской границе с целью нападения на СССР. В опровержении говорилось, что Советское правительство видит все, что творится на ее границах, обо всем информировано, однако ни на минуту не сомневается в прочности советско-германских мирных и даже дружеских отношений.
Опровержение было вызвано вроде бы незначительным происшествием: в немецкой газете «Фёлькишер Беобахтер» была напечатана статья Геббельса о будто бы найденной хорошей базе для плодотворных переговоров с Москвой о возможных перспективах сотрудничества ни только в экономическом, но и политическом плане. Едва появившись, газета была тут же конфискована. Но часть тиража все-таки попала к нейтралам. Сталин во всем этом усмотрел конфликт внутри германского руководства и поспешил отреагировать на него опровержением ТАСС, чтобы Гитлер знал, что и Москва тоже готова к сотрудничеству. И даже к встрече Сталина с Гитлером.
Из Берлина пришло сообщение, будто Геббельсу досталось от фюрера по первое число за публикацию.
Однако англичане увидели в этом факте тонко рассчитанную игру по дезинформации именно России, рассчитанной на маскировку готовящегося вторжения германских войск на ее территорию.
В Берлине, правда, не посчитали нужным отреагировать на опровержение Москвы, но это не значит, что там не сделали соответствующих выводов. А выводы должны быть таковы: немцам трудно рассчитывать на успех, если они вздумают нарушить договор о дружбе и развяжут войну против СССР.
Впрочем, Сталину хорошо известно, что это лишь слова, за которыми не так уж много реальных возможностей. Вот если бы действительно встретиться с Гитлером, тогда бы, с глазу на глаз, он показал ему, что СССР — это не Франция с Англией, что Сталин — не Черчилль и с ним играть в такие игры опасно.
При всем при том Сталину не дает покоя назойливая мысль, что он допустил ошибку, разрешив военным больше, чем того требуют обстоятельства, что Гитлер, связанный по рукам и ногам своим генералитетом, опасающимся войны на два фронта, именно на это и рассчитывает, то есть на то, что русские начнут паниковать и совершать непродуманные поступки, которые развяжут ему руки-ноги и дадут повод для начала войны.
Такая возможность так ясно представилась Сталину в эту летнюю ночь, что он увидел, как в советские воинские части поступает директива, и сразу же вдоль всей границы раздается сигнал боевой тревоги, все куда-то бегут, ревут моторы, ржут лошади, кричат люди, бряцает оружие — и это под боком у немцев. Что прикажете делать немцам? Тому же Гитлеру? Вот то-то и оно.
И Сталин тянул к телефону руку, чтобы остановить начатую подготовку войск, но тут же ронял ее, точно это был не телефон, а раскаленный утюг или сковорода.
Или вдруг пришла шальная мысль: а и черт с ним со всем! — пусть война! — лишь бы какая-то определенность. Но от мысли этой похолодело внутри, сердце часто и гулко забилось в ребра, точно прося пощады: ведь можно и проиграть, и тогда что — пулю в висок? Нет, только не это. Представлялось, однако, нечто вполне вероятное: поднимется все мутное со дна, загнанное туда за ненадобностью, взметнется торжествующий вопль всякой политической швали, развалится армия, начнет колебаться партийный аппарат… А кто виноват? Сталин. И те же Жуков с Тимошенко приедут на дачу, а с ними «верный» Власик, еще более «верный» Берия… Задушат, как императора Павла… Или застрелят…
И даже раздевшись и вытянувшись под одеялом, Сталин долго не мог сомкнуть глаз, таращился в темноту, но уже ни о чем не думая, зато видя знакомые лица, слыша обрывки фраз и слов — и все о том же, о том же, о том же…
И во сне продолжалось то же самое, и когда услыхал заспанный и встревоженный голос генерала Власика, подумал — и тоже будто бы во сне, — что сон продолжается. Но в спальне горел свет и проникал сквозь веки, и теплые пальцы генерала осторожно, но настойчиво касались плеча.
— Что? — Сталин открыл глаза и посмотрел на Власика.
— Звонит товарищ Жуков, товарищ Сталин. Просит вас срочно к телефону. — И, оправдываясь: — Я сказал, что вы спите, но он сказал, чтобы я вас разбудил… немедленно.
— Хорошо, скажи: сейчас подойду.
«Неужели началось? — подумал Сталин, продолжая лежать. — И тут же мысли заметались, ища выхода, и все по проторенной дорожке: — Да нет, этого не может быть… какая-нибудь провокация… Гитлер мастер на всякие провокации… — И далее о своих генералах: — Сами ничего решить не могут… по всякому пустяшному поводу… лишь бы снять с себя ответственность, а коснись дела…»
Он уже начинал злиться на Тимошенко, но больше на Жукова: его-то он назначил начальником Генштаба исключительно потому, что надеялся на его волю и умение, что в военном деле наконец-то появился человек, на которого можно положиться. А положиться, оказывается, так и не на кого, потому что ни у кого нет того чувства ответственности, какое имеется у товарища Сталина, хотя сам же и лишил их ответственности и все давно взял в свои руки, иногда даже мелочи, которые могли бы и без его вмешательства разрешаться наилучшим образом…
«Но наилучшим-то как раз и не способны, наилучшим — это только товарищ Сталин, — думал Сталин, все более раздражаясь и злясь, в то же время выпрастывая ноги из-под одеяла, садясь, натягивая на себя пижамную куртку и с трудом преодолевая вдруг навалившуюся усталость. Тревога росла, а мысли текли все в том же направлении: — Наилучшим — это надо иметь недюжинные способности, а они лишь исполнители, которые дальше носа ничего не видят, узкие специалисты, однако даже и в своей специальности не видят главного, перспективы, потому что… потому что не дано…»
Он нашарил босыми ногами меховые шлепанцы, тяжело поднялся, постоял немного: вдруг показалось, что он что-то забыл или не успел сделать, а Жуков сейчас сообщит какую-нибудь глупость, и он, Сталин, так и не вспомнит, что именно должен вспомнить.
Сделав два шага по направлению к двери, ведущей в кабинет, остановился и почувствовал, что ему не хочется идти к телефону и слушать знакомый до отвращения скрипучий голос Жукова, а хочется оттянуть эту явно неприятную минуту или сделать так, чтобы она вообще не наступила.