— Секрет немецких побед заключается в том, что как Польша, так и Франция с ее союзниками, оказались неготовыми к маневренной войне с массивным применением танковых и механизированных войск. Более того, они не верили, что Гитлер пойдет на такие авантюры. Мы не исключаем, что Гитлер может решиться испробовать и на нас свои авантюры. Вполне возможно, товарищ Сталин, что кое-где возможны прорывы его армиями нашей обороны. Но в распоряжении наших войск достаточно сил и средств для локализации этих прорывов и уничтожения прорвавшихся отдельных вражеских подразделений. СССР — не Европа, товарищ Сталин. Мы не позволим противнику навязывать нам свою волю.
— Что ж, ваша уверенность, товарищ Жюков, вселяет надежду, что так оно и будет, — произнес Сталин. — Кстати, вы познакомились с нашим новым оружием?
— Так точно, товарищ Сталин. Познакомился.
— И каково ваше мнение?
— Самое благоприятное, товарищ Сталин, — сдержанно ответил Жуков. — Я полагаю, что надо в кратчайшие сроки начать серийный выпуск реактивной артиллерии. Мы советовались с товарищем Тимошенко и пришли к выводу, что есть смысл переадресовать часть запланированных для армии грузовых автомобилей именно под реактивную артиллерию. Справедливости ради должен заметить, что маршал Кулик не разделяет нашего мнения. Он считает, что точность стрельбы реактивной артиллерии мала, что такая артиллерия потребует слишком много снарядов, что автотранспорт лучше использовать для усиления подвижности ствольной артиллерии. В этих аргументах есть свои резоны, но реактивная артиллерия и не рассчитана для действий по точечным объектам.
— Что ж, ваше мнение совпадает с мнением Политбюро, а маршал Кулик пусть остается при своем мнении. Что касается переброски наших войск в сторону границы, то делать это надо крайне осторожно, чтобы у Гитлера не создалось впечатления, что мы хотим ударить ему в спину. Вы не должны при этом забывать о резервах и о возможном, одновременно с Германией, нападении на нас Японии. Впрочем, Гитлер не такой дурак, чтобы не понимать, что СССР — это не Франция, не Англия и вся Европа, вместе взятые. — Глянул вприщур на Жукова: — В этом я с вами совершенно согласен, товарищ Жюков. Между тем некоторые военные рассчитывают на наши бесконечные пространства. Мы считаем такие расчеты занятием непозволительным. Вызывает у меня сомнение и ваша надежда на активную оборону. Что же, мы так и будем сидеть и ждать, когда немцы на нас нападут? Мы полагаем, что упреждающий удар и широкое наступление на противника, который не имеет подготовленной обороны, дал бы значительные преимущества Красной армии. Насколько мне известно, у Генштаба имеются планы такого удара. Или у вас другое мнение на этот счет?
— Никак нет, товарищ Сталин. Во-первых, мы не рассчитываем на наши пространства. Мы рассчитываем на нашу Красную армию. Во-вторых, планы на упреждающий удар постоянно корректируются в зависимости от меняющейся обстановки. В-третьих, мы проводим реорганизацию Красной армии, имея в виду как возможность упреждающего удара, так и активной обороны в том случае, если вероятный противник сумеет нанести удар первым. А такой возможности исключать нельзя. Но я должен сказать, что наши приграничные войска, дислокация которых становится все более известной немцам в результате разведывательных полетов их авиации, не имеют необходимого количества вооружения и боеприпасов, особенно снарядов и авиабомб, как на случай наступательных действий с нашей стороны, так и со стороны противника. Случись война, все это придется подвозить из тыла, а пропускная способность наших железных дорог…
— Вы можете не рассказывать мне о пропускной способности наших железных дорог, товарищ Жюков! — перебил начальника Генштаба Сталин, не скрывая своего раздражения. — Не забывайте, в каком состоянии достались нам железные дороги от царской власти. Не забывайте также, что первый отечественный автомобиль мы выпустили лишь в двадцать четвертом году, а сегодня можем выпускать реактивную артиллерию, танки КВ и Т-34, истребители Як-1 и Лагг-3, штурмовик Ил-1 и другую технику. Мы свою военную промышленность создавали практически заново, и объемы этой промышленности еще не соответствуют нашим потребностям. Именно отсюда проистекает наша главная задача на то, чтобы оттянуть начало войны с Гитлеровской Германией хотя бы на год. Еще лучше — на два-три. Но в ваших оговорках, товарищ Жюков, явно сквозит противоречие с вашей же уверенностью. Как это понимать?
— Это надо понимать так, товарищ Сталин, что мы вполне можем успеть подготовиться к любой неожиданности, если начнем прямо сейчас. То есть подтянем к границе войска, создадим плотную оборону, насытим войска техникой и боеприпасами.
Сталин помолчал, попыхал трубкой и с усмешкой:
— И это на виду у немцев… Или вы рассчитываете, что Гитлер ничего об этом не узнает? Что, по-вашему, подумает он в таком случае? Он подумает, что мы хотим ударить ему в спину.
Ни Жуков, ни Тимошенко не проронили на это ни слова.
— Молчите? То-то же, — с удовлетворением заметил Сталин. — А ваши должности предполагают, что вы должны видеть дальше своего носа…
Жуков было дернулся возразить, но Тимошенко дернул его за рукав, и тот промолчал, лишь переступил с ноги на ногу.
— Что касается боеприпасов… — продолжил Сталин. — Подготовьте директиву на размещение дополнительных баз складирования поближе к границе. И еще… — Долго ходил вдоль стола, окутываясь дымом, затем продолжил: — И еще я хотел заметить, что Гитлеру не мешало бы знать о наших реальных возможностях. Создается впечатление, что он их не знает, поэтому с такой уверенностью строит свои планы относительно СССР… Если, разумеется, эти планы существуют на самом деле. Если они не выдуманы нашими недругами, желающими стравить нас с Германией. Что касается дислокации наших войск в районе границы и немецкой разведки… Пусть летают, пусть разведывают. Приграничная зона — это еще не всё. К тому же мы сумеем изменить дислокацию наших частей, когда это потребуется. И подтянуть резервы. Но это не значит, что сбивать их разведчиков не надо. Сбивайте, но так, чтобы они падали на нашей территории.
На какое-то время в кабинете повисла плотная тишина, не нарушаемая даже шагами Сталина. Тимошенко и Жуков стоя следили за медленно перемещающейся по кабинету фигурой генсека, поворачивая обритые головы, как подсолнухи вслед за солнцем.
— И еще, — наконец нарушил тишину Сталин, останавливаясь напротив военных и переводя взгляд табачных глаз с одного на другого. — Политбюро очень беспокоит низкая дисциплина в Красной армии. По данным самого Генштаба за прошлый год в армии произошло почти четыре тысячи чрезвычайных происшествий. При этом ранение получили поле семи тысяч красноармейцев и командиров, погибло три тысячи человек. Мы лишились целой дивизии. А в первом квартале этого года мы имеем уже около пяти тысяч чрезвычайных происшествий. Похоже, что наши командиры введение офицерских званий восприняли так, точно им всем присвоили вместе с ними и звания дворянские. Мне известно, что многие офицеры пьют, красноармейцы ходят в самоволки, караульная служба ведется из рук вон плохо, среди интендантов процветает воровство. Доходит до того, что в некоторых гарнизонах красноармейцев кормят по заниженным нормам. Более того, имели место дуэли между командирами из-за баб. Мы что — возвращаемся к купринским временам? Или нашим командирам нечем себя занять? Вы что, мать вашу…! — Сталин вдруг грязно выругался, глаза его вспыхнули отраженным светом ламп, лицо закаменело и побледнело, голос налился гневной хрипотой. — Совсем охренели? Да разве с такой армией можно воевать с немцами? Вы что себе думаете? Или деньги, на которые вас содержат, даются нам просто так? В округах бардак, а вы… С финнами едва справились, а туда же!
Он задохнулся гневом, бросил трубку на стол, она заскользила по зеленому сукну, налетела на раскрытую книгу, перевернулась и легла поперек страниц, рассыпав на них пепел и крошки табака. Было слышно, как Сталин дышит — тяжело и часто.
Маршал и генерал, оба красные, торчали каменными истуканами, вперив взор в противоположную стену.
Сталин отвернулся от них, прошел на свое место за рабочим столом, тяжело опустился в кресло. Заговорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась сдерживаемая ярость:
— Партия и ее Цэка требуют от командного состава Рабоче-крестьянской Красной армии умения метко стрелять по врагу, а не в своих товарищей, умения воспитывать своих бойцов и служить им положительным примером большевистского отношения к своему долгу. Политбюро надеется, что эти псевдодворянские извращения, как и разгильдяйство и недисциплинированность в строевых частях, будут вытравлены железной рукой в самое ближайшее время. Вы оба персонально ответственны за наведение порядка. С вас и спросится… Идите.
Нарком и начальник Генштаба оба враз повернулись налево-кругом и зашагали в ногу к двери. Сталин проводил их прямые спины тяжелым взглядом, но изрытое оспой лицо его было уже спокойно, даже бесстрастно.
Глава 6
Едва за Тимошенко и Жуковым закрылась дверь кабинета, Сталин вызвал Поскребышева и велел пригласить Молотова.
Предсовнаркома, он же нарком иностранных дел, уселся напротив и повернул к Сталину свое круглое и слегка курносое лицо, с нависающим над ним массивным лбом.
— Вот что, Вяче, — начал Сталин совсем другим тоном, чем только что разговаривал с военными, то есть спокойным и размеренным, — Организуй-ка в ближайшее время поездку сотрудников германского посольства на Урал и в Сибирь. Пусть туда поедет не только военный атташат, но и весь их разведывательный аппарат. Покажите им парочку танковых и авиационных заводов. Но не все, разумеется. И не все образцы нашей новейшей техники. Тридцатьчетверки и КВ показывать не надо. У немцев таких танков нет и не скоро будут. Покажите им те, которые не уступают немецким: БТ-5, БТ-7, Т-26, Т-28. А то наши ездили в Германию, немцы им показывали свою военную технику, пытались произвести впечатление, запугать. Пусть теперь немцы посмотрят нашу. Может, их доклады поубавят пыла Гитлеру. А то он думает, что мы тут по-прежнему щи лаптем хлебаем.